Героин

Пьонтек Томаш

— Почему?

— Ты интеллигентный человек. У тебя когда-то была семья. Ты спокойно научишься с ними разговаривать. И только со мной ты в безопасности, потому что постоянно должен прятаться. Ты, чувак, не пойдешь стучать в мусарню, потому что боишься мусоров больше, чем я. Меня посадят максимум на десять лет за торговлю. А тебя — на пятнадцать, если сочтут, что это было убийство. Ты не бросишь меня, потому что тебе некуда идти. А мне необходим для этого именно кто-то такой, как ты надежный и перспективный, потому что это — перспективная работа. Если

ты будешь курить в течение недели, то я тебя убью.

Некоторое время мы сидим тихо.

— Это тебя вполне устроит, — начинает он опять. — Ты бездомный. Без семьи, без работы, бедный, еще недавно ты голодал, у тебя не было где спать. И вдруг все, что у них есть, становится твоим. Сейчас у тебя есть тысячи фирм, из которых ты можешь тянуть столько бабла, сколько хочешь. Тысячи семей. Все это у тебя есть. Ты можешь их заебать, можешь осчастливить, ты можешь все и сразу. Тебе перехочется курить. Ты увидишь, что это покруче героина.

Роберт закуривает сигарету. Огонь освещает лицо, однако нос бросает тень на глаз, который на миг исчезает в черном пятне, Я открываю в этом лице нечто, чего раньше еще не замечал. Каждую долю секунды по нему пробегает дрожь — маленькая и незаметная, — которая меняет его выражение. Одно выражение сменяет другое, потом опять возвращается первое, потом снова другое — и так каждую долю секунды. Кажется, что у Роберта — два лица, которые каждую долю секунды сменяют друг друга между собой и накладываются друг на друга, сливаясь в настоящее лицо Роберта — то, которое я вижу каждый день.

— Роберт, ты думаешь, что все семьи начнут курить?

— А что, блядь? Как ты думаешь, зачем человек заводит семью? Людям кажется, что если у них будут жена и дети, то будет хорошо. А когда у них появляется жена и дети, то оказывается, что не так уж и хорошо. И тогда они понимают, что они на самом деле не хотели заводить семью, а хотели, чтобы им было хорошо. Они сидят во всем этом только потому, что не знают, что с этим делать. Но это все развалится к ебеням, когда мы дадим людям нечто, от чего им на самом деле станет хорошо.

— Знаешь, ты должен когда-нибудь закурить, — позволяю сказать себе я.

И опять получаю пиздюлину, но только одну.

— Извини, Роберт, извини! — Я открываю глаза, Я вижу и слышу, что Роберт даже на мгновение не утратил контроль над автомобилем, когда приложился к моей щеке, — Сорри, Роберт, не злись, скажи мне только одно. — Я рискую, потому что он действительно зол. Он, казалось бы, совсем меня не замечает.

Я прикладываю металлическое дуло пистолета к щеке, У меня появляется синяк, а с синяком просто глупо идти на дело.

— А знаешь, Роберт, это — заебательская вещь, У тебя нет семьи. Ты спокойно мог бы покурить. Каждому хочется, чтобы было хорошо.

— Не каждому, — отвечает Роберт. — Не каждый хочет иметь семью. Не каждому хочется, чтобы было хорошо. Если тебе хорошо, значит, ты подставил свою жопу. Ты позволил кому-то залезть себе в жопу и сделать приятно. Вся суть в том, чтобы чувствовать себя, а не то, что

тебе залезло в жопу. Ты увидишь, что это значит, когда начнешь иметь людей. Потому что ты по-настоящему начнешь их иметь. Они тебе все отдадут. Фирму, семью, дом. С большим удовольствием. Они все делают для удовольствия.

Мы подъезжаем к воротам. Открываем их. Роберт въезжает внутрь. Мы ложимся в кровать, Роберт немного неуклюже начинает меня ласкать, а я лежу и делаю вид, что меня просто не существует. Он целует меня в ребра, но потом прекращает и ложиться рядом. Я спрашиваю, в чем дело. Он не отвечает. Я его не достаю, а это, наверное, значит, что я уже полностью протрезвел.

Я выпускаю из себя дым и чувствую, что с моим мозгом происходит нечто интересное. Когда я пытаюсь вспомнить, что происходило раньше, то помню только, что было тепло. Только потом я припоминаю что-то большее. Прежде всего, то, что Лукаш убежал. Убежал из реабилитационного центра. Он не мог вернуться домой. Он был зеленоватый от страха, и в его внешнем виде было нечто, напоминающее несвежие овощи. Он был каким-то пыльным. И хотел, чтобы я дал ему немного. Конечно, я этого не сделал. Роберт не разрешил.

Двумя днями позже мы с Робертом смотрели телевизор. Мы должны были чем-то заниматься по вечерам, когда я был трезвым и, как говорил Роберт, выглядел как совсем другой человек. Мы увидели по телевизору Мата, и я громко заорал. Это мой дружок, он был когда-то телевизионным ведущим. Потом пошел в центр — сразу же после того, как произошли те страшные вещи. А сейчас он вернулся и в первый раз вполне открыто заговорил о своей дурной привычке.

— А у тебя нет желания опять взяться за старое? — спросила златовласая журналистка.

— Нет, — прогудел своим басом Мат. — Совершенно, Из-за этого обдолбежа я забыл о стольких вещах, которые так до хуя много давали. А сейчас они дают мне еще больше.

— А может, все-таки то было лучше? — прощебетала ведущая.

— Нет, — опять прогудел Мат. — Я понял одну простую вещь. Я не могу курить. Не существует чего-то такого, как «я курю». Потому что там, где есть «курю», «я» не существует. Курение убивает человека. То, что курит, уже не является мной.

Я посмотрел на Роберта и увидел, что он смотрит на Мата как на человека, бросившего ему вызов.

— Я знал его, — сказал я.

— Я уже никогда этого не сделаю, — успел добавить Мат, прежде чем Роберт спросил у меня его адрес и телефон.

А на следующий день произошло нечто более интересное. Я подъехал на автобусе в одно место возле самого леса, чтобы продать половинку некоему Гжешеку. Это был не слишком большой микрорайон, в который я еще никогда не заходил. Тут, на Урсинове, все микрорайоны похожи друг на друга. Большие, прямоугольные, белые или зеленые многоэтажки вырастают из густых зарослей, заботливо возделываемых жильцами первого этажа. На газонах растут уже большие деревья, но это ни в коем случае не лес.