Герой пера

Вернер Эльза

– Знаете ли вы одного молодого ремесленника, Франца Эрдмана из М., который переехал жить во Францию? – дрожащим голосом спросила она. – В последнее время она работал в Р., а теперь служит в прусской армии!

– Как же мне не знать его, – ответил Фридрих, изумленный и вопросом, и тоном, которым он был задан, – как же мне не знать Франца Эрдмана, когда он – мой брат? То есть не родной брат, а приемный, как у нас говорят.

– Значит, вы и есть тот самый мальчик, которого родители Франца Эрдмана привезли из Гамбурга? – задыхающимся голосом проговорила Джен. – Вы выросли в М. вместе с Францем и после смерти его родителей перешли к священнику Гартвигу.

Ради Бога, скажите: это были вы или нет?

– Конечно, это был я, – подтвердил Фридрих. – Однако, каким образом вы знаете все это, мисс?

Джен не ответила на этот вопрос, а собрала все свои силы, чтобы узнать дальнейшее, от которого зависела ее жизнь.

– А мистер Фернов? Он ведь тоже воспитывался у священника Гартвига. Как он попал к нему?

– Очень просто. Гартвиг взял нас обоих в одном и том же году: сначала меня – из чувства сострадания, так как никто не соглашался воспитывать меня, а через несколько месяцев и моего господина. Он приходился Гартвигу племянником, сыном его родной сестры. Мать и отец поручика внезапно умерли, а у него не было никаких других родственников, кроме Гартвига. Я уже жил у священника, и он не мог выбросить меня на улицу; таким образом мы оба очутились у него. Конечно, Гартвигу это было не по душе, и нам дорого обходился его хлеб. Меня заставляли с утра до ночи работать по хозяйству, так что часто я не мог пошевельнуть ни рукой, ни ногой от усталости. Моего господина принуждали сидеть за письменным столом так долго, что у него отекали пальцы и перо валилось из рук. Его заставляли быть ученым, а между тем он охотнее писал бы стихи. Однако его увлечению поэзией скоро был положен конец; пастор Гартвиг – царство ему небесное! – умел держать нас в руках. Я только тогда вздохнул свободно, когда он умер, и его племянник взял меня к себе. Таким образом, мы прожили с профессором, почти никогда не расставаясь, около двадцати лет.

Джен застыла, прижав руки к груди. Ее сердце готово было разорваться на части, а вместе с тем она чувствовала облегчение, точно у нее гора с плеч свалилась. Она готова была закричать от радости. Даже страх за жизнь Вальтера отошел на второй план; Джен знала лишь одно – в ее душе окончилась ужасная борьба. Что бы ни случилось, теперь она была убеждена, что ее любовь к Вальтеру – не преступление.

– Фридрих, – ласково проговорила она, положив свою руку на руку солдата, но тот вдруг быстро отвернулся от нее и с напряженным вниманием посмотрел в противоположную сторону.

– Что это там? – тревожно пробормотал он. – Пустите меня, мисс. В гроте завелся домовой. Кто тут? Отвечайте!

Ответа не последовало, да Фридрих и не нуждался в нем: он и так знал, в чем дело. Лунный свет упал на вход в грот, и он увидел там темные фигуры врагов и блестящие стволы ружей. В минуты опасности у Фридриха появлялась сообразительность. То, что он не мог понять разумом, достигалось инстинктом, и последний никогда не обманывал его. Фридрих не подумал о том, что его товарищи по дежурству должны быть ближе к замку, чем он, так как их никто не задерживал, и потому они скорее могли довести до сведения начальства весть об опасности; но и без расчета, чисто инстинктивно, он поступил так, как поступил бы на его месте самый рассудительный человек.

– Измена! – загремел его голос громко, на весь парк. – Нападение! Неприятель здесь, в гроте.

В то же время Фридрих выстрелил в глубь грота и, схватив Джен за руку, побежал с нею к замку.

Крик Фридриха был услышан ближайшими часовыми, затем передан дальше и достиг замка. Однако и неприятель

не бездействовал. Убедившись, что скрываться дольше бесполезно, французы открыли стрельбу, пытаясь убить караульного. Шесть выстрелов раздалось одновременно; Фридрих не обратил на них внимания, но Джен с тихим стоном опустилась на колени – она была ранена в ногу.

– Вперед, мисс! Идите за мною в кусты! – крикнул Фридрих и поднял молодую девушку.

Она хотела последовать за ним, но, несмотря на все усилия воли, не могла устоять на ногах и снова опустилась на землю.

– Бегите! – беззвучно сказала она. – Спасайтесь, я останусь здесь.

Фридрих смотрел на Джен, но не видел ее прелестного, бледного личика, не думал о том, что перед ним – беззащитная, раненая женщина, которую ему придется бросить, если он желает спасти собственную жизнь; он только ясно вспомнил фразу своего господина, которую тот произнес, расставаясь с ним: «Скажи доктору, что мисс Форест была для меня дороже всех на свете и что я прошу его защищать ее до последней капли крови, если это понадобится».

Не говоря ни слова, он взял Джен на руки, как ребенка, и с этой ношей отправился в обратный путь.

Все это было делом одной минуты. Французы не думали преследовать уходивших; они, вероятно, предполагали, что часовые близко, и предпочитали не выходить из засады. Однако они не хотели отпустить безнаказанно того, кто выдал их. Снова раздались выстрелы, направленные из грота вслед Фридриху. Беглецы все еще были на открытой поляне, а лунный свет освещал их и давал возможность врагу ясно видеть цель. Фридриху понадобилось втрое больше времени, чтобы спрятаться в кустарник; не будь у него ноши на руках, он скрылся бы от неприятеля в течение нескольких секунд.

Джен обхватила руками шею солдата. Ее рассудительность не покинула ее и в этот опасный момент. Она знала, что малейшее ее движение еще больше затруднит бегство Фридриха, и потому не шевелилась в его руках. Около них свистели пули, но, как видно, французы были не очень умелыми стрелками. Но один из выстрелов достиг цели – Фридрих на мгновение остановился, стон вырвался из его груди.

– Господи, вы ранены! – воскликнула Джен и хотела соскочить на землю, но Фридрих еще сильнее обхватил ее, не выпуская из рук.

Он продолжал медленнее, тяжелее, чем раньше, продвигаться вперед. Джен слышала его хриплое, неровное дыхание, по ее опущенной руке текло что-то горячее и липкое. С тревогой посмотрела она на солдата и невольно испуганно отвернулась: ей показалось, что она видит мертвое лицо своего отца. Обычно простое, неодухотворенное лицо Фридриха в этот момент было поразительно похоже и на лицо Джен, и того, кто уже давно покоился в гробу. Страдание облагородило и изменило черты Фридриха. Он теперь был так похож на членов семьи Форест, что не требовалось никаких других доказательств для определения его близкого родства с ними. Теперь он проявлял ту же энергию, ту же твердую непоколебимость, которые были отличительными чертами покойного Фореста и его дочери.

Фридрих совершил нечто превосходящее человеческие возможности. Истекая кровью, он перенес Джен через поляну и выпустил ее из рук лишь тогда, когда они очутились в безопасном месте.

В замке, между тем, принимались спешные меры; раздавались команды офицеров, с быстротою молнии пронесся тревожный сигнал по деревне, и поручик Витте с отрядом солдат, бывших в замке, бросился к статуе Флоры.

– Ты говоришь, они в гроте? – торопливо, на ходу спросил Витте Фридриха, узнав его. – Присоединяйся к нам, и вперед!