Герой пера
Шрифт:
Он устремился дальше, солдаты последовали за ним, но Фридрих не присоединился к ним. Он постоял несколько секунд, покачнулся и свалился, как сноп, обливая светлый мундир темно-красной кровью. Джен вскрикнула и опустилась на траву рядом с ним. Брат своим мужеством спас жизнь сестры!
Прошел час. Стычка оказалась легче, чем предполагали. Небольшой отряд французов, спрятавшихся в гроте, имел намерение пробраться в замок, где жили, как им было известно, немецкие офицеры. Французский отряд надеялся захватить спящих врасплох и взять их в плен, а затем, соединившись с войсками, бывшими в засаде в горах, разбить ту часть прусского полка, которая находилась в
Молодая девушка сидела возле солдата. Ее собственная рана не представляла опасности; правда, Джен временно не могла ходить, но доктор Беренд нашел ее рану вполне излечимой, и, положив какое-то лекарство, забинтовал ногу.
У окна комнаты стоял Аткинс и молча наблюдал эту сцену. Джен поспешила сообщить ему, кто такой Фридрих, и лицо старого американца сразу утратило обычную иронию. Беспомощно и неподвижно лежал на постели тот, кого так долго искали родители, кому они хотели отдать свое богатство, предоставить все блага жизни. Из-за этого солдата Джен, его сестра, переплыла океан, странствовала по всему свету, а он жил месяцы под одной кровлей с нею, и она свысока смотрела на бедного малого, оскорбляя его своим высокомерием! Правда, он не получил такого воспитания и образования, как его сестра, но меньше всех был виноват в этом. Этот наследник миллионера-отца вырос в нужде и бедности, выполняя роль простого слуги, и был еще счастлив, что судьба послала ему доброго господина. А в тот момент, когда его жизнь должна была круто измениться к лучшему, когда он нашел сестру и должен был вступить в обладание полумиллионным состоянием, смерть была у его изголовья.
Доктор Беренд, которого Аткинс посвятил в тайну происхождения Фридриха, с грустью признал, что нет никакой надежды на выздоровление молодого Фореста. Рана его была смертельна. Фридриха возможно было бы еще спасти, если бы он сразу после ранения укрылся в каком-нибудь безопасном месте; но страшное напряжение, которое он делал, продолжая идти с тяжелой ношей на руках, вызвало внутреннее кровоизлияние, скорая кончина была неизбежна.
Раненый все время находился в глубоком обмороке. Вдруг он пошевельнулся, открыл глаза и, увидев доктора Беренда, стоявшего у постели, тихо спросил:
– Приходит мой конец, доктор?
Беренд обменялся взглядом с Джен; она попросила его скрыть истину, а потому он подошел к больному и сказал:
– Ну, дело не так плохо, Фридрих, хотя вы и серьезно ранены.
Фридрих был в полном сознании; он видел, как доктор переглянулся с «американской мисс».
– Можете не скрывать от меня правды, – проговорил он, – я не боюсь смерти. Вы, кажется, говорили, мисс, – обратился он к Джен, – что мой господин погиб?
Джен в отчаянии закрыла руками лицо. Она испытывала двойные мучения. Сама она не в состоянии была шевельнуть ногой, на ее глазах умирал из-за нее ее родной брат, и, быть может, в эту минуту истекал кровью Вальтер, а она чувствовала свое полное бессилие и не могла ничем им помочь.
Фридрих понял молчание молодой девушки.
– Мой господин погиб, тогда и мне незачем жить на свете, – спокойно и решительно произнес он. – Я знал, что не увижу его больше, когда прощался с ним, я все равно не мог бы жить без него.
Раненый снова закрыл глаза
– Я могу успокоить вас только тем, что неизбежное совершится почти без страданий. Если вы хотите сообщить ему что-нибудь, поторопитесь!
Беренд ушел к другим раненым. Жестом руки Джен попросила и Аткинса удалиться. Теперь брат и сестра остались одни.
Молодая девушка низко склонилась к изголовью Фридриха. Его лицо приняло обычное выражение, только было усталым и смертельно бледным. Он, по-видимому, действительно не страдал. Джен чувствовала, что, открывая ему тайну, нужно быть осторожной, чтобы слабая нить жизни не порвалась еще быстрее от радости, чем от страдания, но она знала, что сумеет выполнить эту задачу. На свете было лишь одно существо, которое в состоянии было лишить ее обычного самообладания, а теперь, у постели умирающего брата, она могла владеть собою и не хотела, чтобы он ушел в вечность, так и не узнав никого из родных, не видя возле себя близкого человека!..
– Фриц! – тихо прошептала она.
Раненый открыл глаза. На лице его появилось удивленное и довольное выражение; по-видимому, это имя, которое Джен так боялась услышать из уст Вальтера, напомнило ему о чем-то хорошем.
Молодая девушка еще ниже наклонилась к Фридриху и, нежно взяв его за руки, произнесла:
– Вы рассказывали мне в парке о своей юности. Вы совершенно не помните ваших родителей?
Фридрих покачал головой.
– Очень мало. В моей памяти остался большой пароход, я шел туда с отцом, чтобы уплыть в Америку. Вдруг отец выпустил мою руку и послал к матери, которая была впереди. Затем вдруг отец и мать исчезли; я стоял один на какой-то узкой улице, наполненной чужими людьми. Я, должно быть, сильно кричал, плакал и успокоился лишь тогда, когда старый Эрдман взял меня на руки и отнес к своей жене. Вот все, что я помню о своих родителях.
– И вы никогда больше не слыхали о них?
– Никогда! Они верно умерли в Америке или забыли меня. Мною никогда никто не интересовался, за исключением моего господина.
Джен крепче сжала руки Фридриха и возразила:
– Нет, Фриц, ваши родители не забыли вас; они тщетно разыскивали вас и были страшно огорчены, что никак не могут найти. Они готовы были отдать все свое богатство, лишиться всего, что имели, лишь бы увидеть вас, но вы точно в воду канули.
Фридрих разволновался. Он сделал попытку приподняться.
– Вы, может быть, знали моих родителей, мисс? – спросил он, – может быть, вы встречались с ними в Америке?
– Они умерли! – грустно ответила Джен. Голова Фридриха устало опустилась на подушки.
– Я так и думал! – прошептал он.
Джен склонилась так близко к лицу раненого, что он чувствовал ее дыхание на своих щеках, и прошептала:
– Фриц, когда ваша мать шла на пароход, она была не одна: у нее на руках был ребенок. Вы помните этого ребенка?
Слабая, улыбка промелькнула на губах Фридриха.
– Да, это была моя маленькая сестричка, наша Иоганночка. Ей, кажется, было всего несколько месяцев, но я уже успел полюбить ее.
– А эту сестру… – Джен остановилась, так как ее голос прерывался от сдерживаемых слез, – а эту сестру вы хотели бы видеть? Показать тебе ее?
Фридрих ждал с напряженным вниманием. Глаза и голос молодой девушки выдавали ее, и раненый предчувствовал, что последует дальше.
– Мисс… вы…
– Фриц, брат мой! – страстно воскликнула Джен и опустилась на колени, не обращая внимания на свою рану, не чувствуя боли.