Геррон
Шрифт:
Никакую другую роль я не сыграл бы охотнее.
Иногда мне кажется, что не бывает никакого характера. Только роли, которые себе выбираешь или которые тебе достаются. Которые играешь как можешь. Как Эпштейн изображает из себя великого вершителя судеб Терезина, властного над жизнью и смертью. Лишь с трудом удается не замечать его марионеточных ниточек. Или как папа, который взялся играть революционера, но сломался, и эта роль долго не продержалась. Мама была в этом последовательнее.
Только Ольга, мне кажется, не играет, а просто живет. Поэтому я так ее люблю.
Во время съемок „Merijntje“ я изображал жовиального отца. Отец: Курт Геррон. В то время как война сделала меня для этой функции окончательно непригодным — как и Герстенберга для роли героев. Единственный раз в моей жизни мне досталось сыграть эту роль.
Почти единственный. В Схувбурге был маленький Люис. Но это продлилось лишь несколько дней.
В роли паппи я слишком перебарщивал. Если бы на реальную жизнь писали критику, в моей бы говорилось: „господин Геррон халтурит“.
Я за этими мальчиками, Марселем и Кеесом, ухаживал, как влюбленный за своей возлюбленной. Продюсер хотел приставить к ним няньку, но я отказался.
— Я сам буду о них заботиться, — сказал я. — Им тогда легче будет выполнять мои режиссерские указания.
Щепотка правды в этом была. То, что они меня любили, а не застывали в почтительном оцепенении перед Mijnheer de Regisseur, упрощало работу. Штернбергу тоже было легче инсценировать Марлен в силу того, что он был в нее влюблен. Потому и фильм получился таким хорошим.
Но у меня дело было в другом. Мне хотелось хоть раз в жизни побыть отцом.
Я был хорош в этой роли. Строгий, но справедливый. Иногда и щедрый. Каким я был бы, если бы мы с Ольгой…
Ладно.
Иногда я ради них прерывал съемку. Они хотели есть и таскали в студии остатки большой застольной сцены. Я пошел с ними в столовую. Заставил всю команду ждать, пока они наедятся. Это было для мальчишек кульминацией всего того фильма. Я смотрел, как они уплетают, и был счастлив. Аппетит гораздо красивее голода.
Однажды явился крестьянин, который хотел получить денег за то, что мы снимаем на его земле.
— Ладно, — сказал я. — Сто гульденов в день.
Бухгалтер Леэта, который трясся над каждым грошом, от ужаса чуть не лишился чувств. Я пообещал крестьянину на следующий съемочный день принести ему деньги наличными. Это не было прямым обманом. Вот только на этой площадке больше не было предусмотрено следующего съемочного дня. Мальчики это знали и покатывались со смеху.
— Что это с ними? — спросил крестьянин.
И я сказал:
— Они репетируют следующую сцену.
После этого они уже вообще не могли прийти в себя.
Я смешил их как только мог. Не всегда на высшем уровне. В Кольмаре, на тех сборных концертах в доме калек, люди
— Господин режиссер идет сейчас вывернуть наизнанку свой пузырь!
Маленький Марсель находил это настолько комичным, что безукоризненно справлялся со следующей сценой. Смех всегда хорошо восстанавливал его силы.
Ради детей можно побыть и актером, бьющим на эффект.
Когда заканчивался съемочный день, они должны были падать с ног от усталости. Но они не хотели идти домой. Потому что там не получали и половины такого удовольствия. Я очень гордился этим. Однажды мы сделали вечерний выход втроем — как это сделал тогда со мной дедушка. В ресторан, где цыганский скрипач ходил от стола к столу и пиликал людям в суп. Обоим это показалось невероятно возвышенным. Я подкупил кельнеров, чтобы они подходили к столу и просили у мальчиков автограф. Кеес отнесся к этому спокойно, а Марселю это совсем не понравилось.
— Если всегда будут так докучать за едой, — сказал он, — то я вообще не хочу становиться кинозвездой.
Какое чудесное было время. Из-за фильма тоже. Но в первую очередь из-за мальчиков.
— Паппи, — говорили они мне.
Паппи.
— Новая рубрика: дети, — диктую я. — Игровая площадка с разными устройствами. Качели. Горка. Доска-качалка. И так далее. Громкие радостные крики детей. Сияющие лица. Один ребенок падает и плачет. Его утешают. Маленькая ручка доверчиво хватается за большую.
— Красиво, — говорит госпожа Олицки.
— Два мальчика рядом за школьной партой.
Марсель и Кеес.
— На стенах детские рисунки. Ландшафты. Животные. Солнце с улыбкой. Учитель показывает на географической карте, где находится Терезин. Мальчики не слушают. Перешептываются. Сложенная записка передается по рядам. Девочка разворачивает ее и краснеет. Смущенно играет длинной светлой косой.
— Светлой? — переспрашивает госпожа Олицки?
— Вычеркните „светлой“.
Светловолосых евреев не бывает. По крайней мере, в фильме для Карла Рама.
Она выбивает меня из ритма своими замечаниями. Напоминает о том, что я сочиняю сценарий не для УФА. Где все девочки с косами автоматически были блондинками. Надо следить за тем, чтобы фон не был слишком светлым. Из-за контраста. Я этого не хочу. Когда меня постоянно тычут носом в действительность, мне ничего не приходит в голову.
Я сержусь на то, что меня перебивают, и сержусь на то, что я сержусь.
— Что бывает еще? — говорю я. — Дети, играющие в салки. Мальчик, который идет на руках. Несколько детей рядком — по росту, как трубки органа. Щербины на месте выпавших молочных зубов. Что еще? Вам что-нибудь вспоминается?