Гейша
Шрифт:
– Как тебе нравится, мой милый? Сверху или снизу?..
…Через полчаса мы плескались в тесной кабине душа, весело брызгая друг другу в лицо.
– Ты не боишься, что сюда кто-нибудь войдет?
– А я заперла дверь, – хитро улыбнувшись, ответила Алла.
– Ты что же, заранее все спланировала? – засмеялся я, промокая ее плечи полотенцем.
– А ты как думал? Да, я заранее задумала тебя соблазнить. Ты прелесть!
Она чмокнула меня в щеку.
– Какие у тебя планы на сегодня? – спросил я, рассчитывая провести этот вечер в романтической обстановке,
– К сожалению, через десять минут я должна быть на Пресненской набережной. У меня деловое свидание. Подвезешь?
– Конечно.
Машина Женьки, я заметил, произвела на нее хорошее впечатление. Откинувшись в удобном кресле, она всю дорогу улыбалась и смотрела на меня, слегка щуря карие глаза.
У входа в ресторан «Дикая орхидея» Алла попросила остановиться.
– Когда мы увидимся?
Я обрадовался, что она первая об этом спросила.
– Когда ты свободна? Может, завтра?
– Отлично, завтра. Позвони мне.
Мы поцеловались на прощание, и она упорхнула, оставив мне аромат своих духов.
10
Квартиру, которую снимала в Москве дочка, Бирюков отыскал по старому адресу на поздравительной новогодней открытке, которую Лена отправила в прошлом году своим московским родственникам. По его просьбе Анюта, жена шурина, отыскала эту открытку на антресоли среди прошлогодних детских школьных тетрадок и рисунков.
С самого утра Бирюков отправился на станцию «Филевский парк» и долго плутал во дворах, пока не нашел нужную улицу и номер дома. Квартира располагалась на пятом этаже в доме без лифта. Пока Бирюков поднимался наверх, он имел возможность читать на размалеванных стенах всякие похабные надписи, оставленные местными малолетками. «Деньги есть – Иван Петрович, денег нет – козел и сволочь» – значилось рядом с искомой квартирой.
Он позвонил в обшарпанную деревянную дверь. Открыла старуха лет шестидесяти с живым петухом под мышкой и с папиросой в зубах.
– Проходи, – кивнула она, не интересуясь, кто и к кому.
Все это пока никак не вязалось с образом строгой квартирной хозяйки, любящей чистоту и тишину, о которой рассказывала Лена.
Бирюков переступил порог и очутился в полутемной грязной прихожей. Со стен клочьями свисали затертые обои неопределенного цвета, сверху давил закопченный потолок.
– Здравствуйте, вы не подскажете, Елена Александровна Бирюкова здесь проживает? – спросил он, изумленно оглядывая и прихожую, и старуху с петухом.
Старуха сделала затяжку и вытащила сигарету из зубов.
– Это Ленка, что ли? – изрыгая в лицо Бирюкова облако вонючего табачного дыма, спросила она. – Так Ленка редко сюда заходит. А ты к ней, что ли?
– Да, к ней.
– У, милок, ты ее тут не найдешь… Иди, Петенька, побегай, побегай.
Старуха пустила петуха на пол. Он тут же принялся раздуваться шаром и наскакивать на незнакомые мужские ноги. Бирюков осторожно отбивался от него целлофановым пакетом.
– А когда Лена заходила последний раз?
– Не помню
– Отец ее. Вот жаль, документы у меня в поезде увели, я бы вам показал, – со вздохом развел руками Бирюков. – Отец я ее, из Твери приехал. Она у вас комнату снимала?
– У меня, да, – подтвердила старуха, внимательно Бирюкова разглядывая. – Похож вроде. На Ленку, говорю, похож. А что ж ты ее не предупредил, что приедешь? Она бы тебя встретила.
– Да я проездом, – солгал Бирюков, не зная, что еще и спросить. – Так что, получается, Лена тут практически и не живет? А где она тогда может быть?
– Ну, это уж ты сам у нее спроси, – пыхая сигаретой, ответила хозяйка. – Я ей таких вопросов не задаю. Девушка она порядочная, платила всегда аккуратно, а живет она, не живет – это не мое дело. Вещи свои она тут оставляла. Да ладно, я тебе дверь-то отопру, коль хошь, – предложила она.
– Да, уж вы, пожалуйста, откройте, – обрадовался Бирюков.
Старуха заглянула в свою комнату и вернулась с ключом, висящим на грязной ленточке. Этим ключом она отперла дверь соседней комнаты, вошла сама и позвала Бирюкова.
– Вот, смотрите. Комната хорошая, чистая, я обои новые поклеила, перед тем как сдавать. Кровать есть, стол. Все, что надо.
Хозяйка продолжала зудеть над ухом, как осенняя муха, но Бирюков ее уже не слышал. Он увидел в углу, на столе, горой сложенные старые чемоданы, покрытые пылью. С чемоданами они с матерью когда-то отправляли свою Лену в Москву учиться, с другими он сам приезжал к дочери в общежитие, когда привозил ей гостинцы из дому: новую одежду, варенье, соленья, домашнюю ветчину и колбасу. Чемоданы были старые, ключи от замков давно утерялись, и в дорогу для надежности мать всегда перевязывала их старыми ремнями от плащей – очень удобно.
Бирюков подошел к столу, щелкнул замочками на верхнем чемодане и открыл крышку. Внутри лежали книжки, новые общие тетрадки, так и не начатые, ненужные вещи вроде электрического кипятильника, новое постельное белье из пестрого ситца, которое мать шила сама из-за дороговизны магазинного белья. Бирюков перебрал стопку лежащих на дне чемодана свитеров домашней вязки из шерсти и акрила, которые мать вязала по образцам из журналов «Бурда» и «Сандра». Там же, завернутые в газетную бумагу, лежали ненадеванные вязаные шерстяные носки и шапки, шарфы, перчатки, которыми мать снабжала Лену в каждый ее приезд домой. Видно было, что дочка их никогда не носила.
– Я сама тут редко в последнее время появляюсь, – болтала хозяйка, прохаживаясь взад-вперед по комнате. – Сын у меня женился недавно, взял разведенную с дитем, но я подумала, пускай. У нее и квартира своя двухкомнатная, и работает. Теперь он на одном конце города живет, а я на другом, но невестка, знаешь, уважительная попалась, мамой меня зовет, сынок ее бабушкой меня называет. Я у них обитаю. Приеду вот раз на день Петю покормить, и снова туда. Хоть бы она скорей моему сына уже родила иль дочку. Мне все равно, был бы внук или внучка…