Гейша
Шрифт:
Я решился первым навести мосты.
Надо признаться, что с самого начала я повел себя с Аллой немного нечестно, пытаясь создать у нее впечатление, будто я – богатенький мальчик, любящий красиво поразвлечься. Согласитесь, в таком случае в ресторане я выглядел просто жмотом. Ну не мог же я пуститься в рассуждения о светлых и темных полосах в жизни?! Поэтому я решил заявиться к Алле на работу в своем нормальном виде: голодный, усталый, помятый, в повседневном костюме и галстуке, на старом папином драндулете с новыми фильтрами. Ну, может, я снова слегка переборщил, разыгрывая
Хотели получить простого русского парня? Получили!
При виде меня Алла изумленно подняла брови. В кресле перед ней с открытым ртом сидел пузатый мужичонка в мятых льняных брюках, с сотовиком в руке. Зачем ему, интересно, сотовик, если он говорить все равно не может?
– У нас только по записи, – пролепетала медсестра, порываясь встать из-за стола, чтобы «не пущать». – Вы записывались?
– А то как же? – весело возмутился я голосом, в котором помимо моей воли стали проскальзывать какие-то деревенские нотки, то ли в стиле есенинского крестьянского парня, то ли великого нижегородца Алексея Максимовича Горького. – Конечно, с самого утречка и записан.
– Фамилия?
– Анампедистов, Егор Евлампиевич.
Медсестра без улыбки уставилась в свой талмуд.
– Вас тут нет, – произнесла она обиженным голосом.
– Как это нет, когда я здесь?
– Алла Эдуардовна, мне вызвать охрану?
– Не надо, это ко мне, – благородно признала Алла, сдвигая маску на подбородок. – Подождите в коридоре, – повернувшись ко мне, сказала она.
– Ничего, я могу и здесь на стульчике подождать.
– Я сказала, подождите в коридоре, – со льдом в голосе повторила доктор Силамикель.
Пришлось выметаться.
После толстяка с сотовиком в кабинет прошествовала дама с девочкой лет семи. Я ждал. За ними прошла еще одна дама. Я еще не терял надежды, но когда за дамой двинулся вызванный медсестрой верзила с внешностью охранника из частного сыскного бюро, который по ночам, вместо того чтобы заниматься своими прямыми обязанностями, хлещет водку со знакомыми девицами, смотрит по казенному видаку порнуху, а за это получает зарплату вдвое больше моей, я возмутился.
После охранника должна была идти старуха с внешностью престарелой кинозвезды, но я наговорил ей комплиментов, поцеловал ручки, пообещал не задерживаться и прорвался вперед.
– Алла, нам надо поговорить!
Она сняла маску и защитные очки. Вид у нее был усталый.
– Сходи в лабораторию, – попросила она медсестру, цербером смотревшую на меня из своего угла. – Садись, раз пришел. Открой рот.
– Какой, к черту, рот? – Я схватил ее руки, занесшие надо мной сверкающее зеркальце и пинцет. – Когда мы увидимся? То есть я пришел, чтобы извиниться за свое поведение
По ее губам промелькнула сдерживаемая улыбка. Я понял, что почти прощен, и прижался к ее мягкой, приятно пахнущей груди.
– Аллочка, я по тебе ужасно скучал. Чем я могу искупить свои грехи, а?
– Я не люблю жмотов и тупиц.
– Я не жмот. Но я тупица. Клянусь, я только дома сообразил, как тебе понравился тот браслет.
– И? – полным нетерпения голосом произнесла она, поглаживая меня по голове.
– Что и?.. – не понял я.
Повисла неловкая пауза. Алла явно чего-то ждала, глядя на меня сверху вниз. Улыбка ее постепенно таяла, а взгляд наливался огнем.
Я вдруг совершенно отчетливо осознал, что именно должен был бы на моем месте сделать сейчас настоящий киногерой, мечта всех женщин, Бред Пит какой-нибудь: запустить руку в карман, вытащить изящный бархатный футляр, открыть его и надеть на руку Аллы тот самый браслет…
Черт бы меня побрал, зачем я вообще о нем вспомнил? Идиот!
– И что? – нетерпеливо прервала мой поток сознания Алла. – Надеюсь, ты не рассчитывал отделаться от меня ведром клубники?
– Нет, что ты! Что ты, я это по дороге… по дороге, заехал, вот…
– Понятно, – процедила она, меряя меня с ног до головы изучающим взглядом.
– Может быть, встретимся сегодня? – пробормотал я без особой надежды, но неожиданно она решила сменить гнев на милость.
– Ладно, встретимся, только не сегодня. Давай завтра. Заезжай вечером ко мне домой, часиков в девять.
Ушам своим не верю!
– Ты серьезно? Завтра? Буду как штык! Сходим куда-нибудь или проведем романтический вечер дома? Шампанское, свечи, потом… ну потом мы что-нибудь придумаем…
– Потом – клубничное варенье, – в тон продолжила Алла, глядя на меня сверху вниз с легкой усмешкой. – Я еще не решила, как развлечемся. Приезжай, на месте сообразим.
Сопровождаемый, как совестью, этим укоризненным взглядом, я вылез из кресла и поплелся к выходу.
– Клубнику можешь оставить, – крикнула мне вслед Алла.
Догнав меня, она обхватила меня за плечи, поцеловала, прошептала на ухо:
– Юра, ты прелесть!
Забрала проклятое ведро и, легонько подталкивая в спину, выпроводила меня за дверь так ловко, что я только в машине опомнился и, как тот придурок в рекламе, почесал за ухом с мыслью: «Ой, блин, че ж я сделал-то?»
12
– Ну ты смотри! Как на подбор, а?
Трое пленников сидели рядком, привязанные к стульям. Первым был самый высокий и крупный из них – Бирюков в порванной клетчатой рубашке и брюках. Место посредине занимал пожилой армянин, привезенный в пижаме и шлепанцах. Крайний и самый маленький из пленников был сын покойного Осепьяна, юноша лет восемнадцати, сорванный с постели во время ночного налета и привезенный в одних плавках.
С глаз пленников уже сорвали клейкую ленту, но рты оставили заклеенными, чтобы своими нервными выкриками они не мешали работать.