Гидеон Плениш
Шрифт:
— Какой прелестный костюм! — восторженно пропела она.
— Нравится? Из Нью-Хейвена. Бешеных денег стоит.
— Такой элегантный!
— Хо! Наверно, по-твоему, ректор Булл одевается лучше меня. Я его только что видел. На нем был двубортный серый пиджак в талию, как у опереточного фигуранта, и, честное слово, красна* гвоздика в петлице — каков пижон! Что ты на это скажешь?
— Мы с отцом считали его очень умным человеком. Но после твоих слов мне уж и самой кажется, что он немного фатоват. Ты так проницателен, так хорошо разбираешься в людях!
— Просто я много толкался в свете.
— Милый, ты бы снял пиджак. Сентябрь, а жара страшная.
— Да, пожалуй, ты права.
—
— Над этим предложением стоит подумать.
Так они развлекались, мешая любовный лепет с академическим обменом мнениями.
В Кинникинике в отличие от других мест сухой закон не способствовал распространению пьянства; город, хоть и епископальный, отличался чистотой нравов. Там не было ни одного салуна, для причастия употребляли виноградный сок, а на публичных банкетах за здоровье епископа и местной футбольной команды пили кока-кола. Студенты в своем воздержании доходили до того, что никогда не выпивали в общежитиях, разве только вечером, да еще, пожалуй, после обеда. От ректора требовалась репутация трезвенника, и только в домах у тех профессоров, которые женились на деньгах, можно было найти достаточно солидный винный погреб.
Профессор Плениш, капли во рту не имевший с тех пор, как вышел из дома миссис Хнлп, по-братски помог Текле наколоть льда, откупорить бутылку минеральной воды и произвести ревизию сухому запасу: четыре бутылки бурбонского виски, две шотландского, двадцать семь джина и одна мятного ликера, похожая на экспонат анатомического музея.
Текла не держала прислуги, но в кухне у нее все было автоматическое и все угрожающе красивое. Электрическая плита походила на шифоньер для приданого; раковина была из нержавеющей стали, буфет тоже стальной, покрытый голубой эмалью, а за кухней был уголок для завтрака: два вишневых креслица по сторонам никелированного столика, а на стенах обои с узором из земляники и синих птичек.
Профессор Плениш и его Аспазия [25] безмятежно напились в этом металлическом приюте любви, где розовые электролампочки заменяли бутоны роз. Но сначала профессор сказал, предвкушая удовольствие: — Ты даже не спросишь про подарок, который я тебе привез.
— Ты мне привез подарок?
— Хо-хо, а кому же мне еще подарки привозить?
Он вприпрыжку понесся в гостиную, голубую с серебром, с гравюрой Артура Рэкхэма [26] на стене, и из кармана своего пиджака извлек изящнейший картонный футляр, снаружи гладкий и холодный, как лед, внутри приятно подцвеченный палевым атласом. Склонившись над нею, положив левую руку ей на плечо, он вынул блестящий стразовый браслет, купленный с замиранием сердца на Мэдисон-авеню в Нью-Йорке (11.99 наличными).
25
Аспазия — одна из знаменитых женщин Древней Греции, отличалась красотой, грацией, природным умом и образованностью. Была женой Перикла.
26
Рэкхэм, Артур (1867–1939) — английский художник и иллюстратор, в основном детской классической литературы.
— Ах, милый, какая прелесть, какая прелесть! Сверкает, точно бриллианты! Ну зачем это!
Он поцеловал ее и несколько секунд был почти уверен, что любит ее. Но ему хотелось пить, а лед и янтарная влага в его бокале манили сесть в кресло напротив.
— Гидеон, а я этим летом сделала кое-что очень полезное для тебя.
— Что же?
— Я для тебя читала Троллопа.
—
— Знаешь, что? «Барчестерские башни».
— Как же, помню. Я его однажды пробовал читать, но оказалось не по силам. Даже не стреляют ни разу. Слишком тягуче для меня.
— А я тебе скажу, в твоих лекциях по риторике., когда ты говоришь, что автор может быть и остроумным и увлекательным, не впадая в безнравственность и дурной тон, как наши современные писатели, Троллоп послужит отличным примером. Я тебе подготовила заметки о его сюжетах и нравственных принципах.
— Вот и чудно! Когда человек с утра до вечера должен вколачивать в головы всяким тупицам основы искусства красноречия да еще при этом состоять в десятке комиссий, ему неоткуда взять время на то, чтоб читать все, что хочется. Знаешь, иногда это очень меня печалит. Нет лучше друга, чем хорошая книга, я всегда говорил.
— Да, да, я с тобой вполне согласна, Гидеон! У Троллопа есть один герой, который очень похож на тебя — то же сочетание мужественности с ученостью. Он священник, но у него такая же бородка, как у тебя.
— Как, по-твоему, не сбрить ли мне бороду? Мне кажется, что ректор Булл смотрел на нее неодобрительно.
— И думать не смей! Она тебе так идет! Ты совсем как тот священник из книги.
— Знаешь, мне подчас не дает покоя мысль: не следовало ли мне избрать духовную карьеру вместо педагогической? Правда, я всегда говорил, что, наставляя молодежь в ораторском искусстве, можно принести не меньше пользы, чем наставляя ее в нравственной чистоте, но я, понимаешь, по натуре в некотором роде подвижник-чудно, не правда ли? — и я стремлюсь только к самому возвышенному и благородному и без компромиссов, да, да, и сколь ни обыденны наши интересы, мы должны взять себе за образец жития святых и без колебаний приносить все в жертву для блага человечества и… ух ты! До чего же мне хорошо сейчас!
Он опрокинул еще бокал, прямо так, без льда и содовой. Уж не… он мысленно ущипнул себя, чтобы проверить, больно или нет, — уж не пьян ли он? Да ну, к черту, подумаешь! Надо же отпраздновать, как-никак возвращение домой. А Текла глядит на него с таким восторгом и готовностью! Как жаль, что она настолько старше его!
Она нежно нашептывала:
— Разве я не знаю, как ты стремишься помочь бедному, заблудшему человечеству? Но право же, я не вижу, чем миссия священника плодотворней твоей замечательной работы в колледже, где ты учишь студентов так прекрасно излагать свои мысли вслух и на бумаге, и это так много даст тем из них, которые впоследствии найдут свое призвание в том, чтобы поучать других.
— Во всяком случае, я не убежден, что у меня подходящий голос для священника.
— Знаешь, какой голос для тебя самый подходящий?
— Какой?
— Именно такой, какой есть, милый!
— О-о… Ты считаешь, что он у меня достаточно звучный?
— Он не гулкий, как из бочки, если ты это имеешь в виду, — и слава богу, что нет! Но послушай, милый, ты мне ничего не рассказал о Нью-Хейвене. Я, конечно, понимаю, ты был занят, у тебя не оставалось времени для писем. Но расскажи хоть сейчас. Предложили тебе там место?
— Есть вещи поинтереснее Нью-Хейвена. — Он встал. — Пойдем.
Она молча последовала за ним в гостиную, примостилась у него на коленях, ласково терлась щекой о его жилет, а он рассеянно гладил ее ногу.
Вздыхая, профессор думал: «Она хорошая женщина. Одна она ценит меня по-настоящему. Какая жалость, что она так провинциальна и ограниченна! Просто нечестно было бы взять ее в Нью-Йорк или Вашингтон и отдать на съедение тамошним снобам и интриганам».
Она сказала, словно вкладывая в каждое слово совсем другой смысл: