Гидеон Плениш
Шрифт:
Декан Гидеон Плениш относился к литературе с уважением. Он был специалистом по всем ее разделам и, хотя сам больше всего любил в литературном ландшафте сверкающие утесы риторического красноречия, мог при случае заменить преподавателей и метафизической поэзии, и коммерческой корреспонденции, и композиции драмы, а также был автором интереснейшей теории — что Шекспира написала королева Елизавета. [42] Он досконально изучил преподавание литературы в обоих ее аспектах — как стимула для нравственного развития и как средства зарабатывать деньги. С карандашом в руке он доказывал, что за девять месяцев может увеличить словарный запас первокурсников на 39,73 процента.
42
Неясность
Но, как он заявлял на заседаниях Кинникиникского Ротариаиского Клуба, преподавание литературы должно проводиться на столь же суровых и практических началах, как преподавание физики или футбола. Эту доктрину он усвоил еще в 1918 году, когда, отбыв три месяца лагерного сбора в Иллинойсе, приступил к педагогической деятельности с непросохшим еще кастовым знаком доктора философии на лбу. В то время немало надежд возлагалось на то, что литература наряду с искусством рекламы и проповедью евангелия займет подобающее ей скромное место среди факторов, содействующих росту американского процветания.
А между тем сейчас, в 1926 году, несмотря на шесть с лишним лет сухого закона, результатом которого должны были явиться стопроцентная эффективность и патриотизм, повсюду слышатся отголоски крамольных мыслей, очевидно, занесенных в Америку «большевиками», вроде Эммы Гольдман, Г. Л. Менкена и Кларенса Дэрроу, от руки которого год назад пал кумир декана Плениша — Уильям Дженнингс Брайан. И если литература не даст самого решительного отпора всем этим скудоумным подрывателям основ, он лично, заявлял декан Плениш, предпочтет делать ставку на неученого поселянина (сиречь фермера).
В качестве декана и самого универсального из кинникиникских лекторов ему сплошь и рядом приходилось просвещать публику по таким вопросам, как недавно утвержденный конгрессом закон о женском равноправии, процесс Сакко и Ванцетти, судьбы Веймарской республики, [43] геройский дух замученного президента Гардинга, [44] земельный бум во Флориде (на котором декан потерял сто долларов, совершенно необходимых для уплаты взносов за новый рояль Пиони), а также ущерб, наносимый педагогике тем обстоятельством, что в женском колледже Брин Мор студенткам разрешается курить; но чаще всего ему приходилось выступать на больную тему о нашей Бурливой Молодежи: фляжки с джином, и сдавленный смех в закрытых автомобилях по вечерам, и танцы, каких не видели со времен Змия и прародительницы Евы.
43
Речь идет о Германии периода с 1919 по 1933 год, управлявшейся на основе конституции, принятой в Веймаре в 1919 году.
44
Президент США Гардинг, кумир наиболее реакционных кругов, умер в 1923 году неожиданно, при неясных обстоятельствах, что породило разного рода предположения о его кончине.
Декан Плениш, как нередко сообщал представителям прессы его хозяин, ректор Булл, был философом и гуманистом. Декан утверждал без обиняков, что, как ни прискорбно все это бурление, и бутлеггерство, и поцелуи в темных углах, потакать им менее опасно, чем говорить и писать о них. Он терпеть не мог студентов, которые глумятся надо всем, что есть в литературе положительного и возвышающего, а их нещадную критику называл «экспериментами». Иногда он говорил, что предпочел бы видеть свою дочь в гробу, чем за чтением бесстыдных новаторов, вроде Драйзера и Шервуда Андерсона, [45] а поскольку дочери его было всего три года, можно заключить, что он принимал этот вопрос близко к сердцу.
45
В 10-х годах наиболее консервативные круги в США, в частности «Общество борьбы с пороком»,
Он оглядел свой стол и улыбнулся. Да, его по праву можно назвать «воинствующим философом». Но зачем он пропадает здесь, в Кинникинике, слушая год за годом одно и то же унылое блеяние сменяющихся студенческих стад, когда его место в широком мире, в рядах бойцов за гражданскую доблесть? Этот вопрос постоянно задавала ему его жена Пиони, и, черт возьми, размышлял декан, она совершенно права.
Размышления его прервала очередная представительница Бурливой Молодежи. Она влетела в кабинет, похожая на тощего мальчишку или на ощипанного цыпленка, завернутого в посудное полотенце. Волосы у нее были коротко острижены, рукава много выше локтя, несуществующая грудь сильно открыта, а коленки над закатанными чулками не безупречно чистые. Это был и призыв и отказ в одном лице. Она была старшекурсницей по положению, младенцем — по умственному развитию и Гекатой — по коварству.
В свою бытность скромным молодым педагогом декан, пожалуй, взволновался бы, но теперь эту сторону его жизни заполняла Пиони, а Пиони отнюдь не была тошей. И он ограничился тем, что пробурчал:
— Ну, зачем пришли, Гвинн?
Она улыбнулась от бьющей через край молодости.
— В чем вы провинились, моя милая? Выпили лишнего? Тайные кабачки?
Она фыркнула и подала нелепейшую реплику:
— Профессор Плениш, вы — просто прелесть!
— Моя милая, так с деканом не разговаривают.
— Да я вас знала сто лет до того, как вы стали деканом.
— Неправда, всего два года! Но и за этот короткий срок вы добились того, что моя борода поседела от забот.
— Да в ней ни одной сединки нет. Она точь-в-точь такая же, как была. Она просто прелесть!
— У вас остались неиспользованными еще пять определений: роскошь, дуся, чудный, шикарный и паршивый. Уж не перестали, ли вы их употреблять? Нет, серьезно, Гвинн, мы с вами старые друзья, и мне бы не хотелось, чтобы весной, при окончании этого учебного заведения, ваш словарный запас состоял всего из ста семи слов. Доведите его хоть до ста десяти.
Он подумал о том, как далеко под его влиянием ушла от этой девчонки Пиони. В словаре Пиони не менее ста двадцати слов.
— Ей-богу, декан, я не затем к вам пришла, чтобы вы меня изругали. Я хочу изменить свой учебный план. Хочу сдавать искусство, архитектуру и географию, а гимнастику и Платонаристотеля — побоку.
— Что?
— Вы знаете, в моей группе есть студент-китаец Ли?
— Ну?
— Так вот, я с ним, то есть мы с ним, ну, вы понимаете, мы летом вместе были на озере. Ли говорит, что Китай и Индия стоят на пороге великого возрождения, он так и сказал, и я хочу ехать в Азию архитектором.
— То есть своего рода христианским миссионером? Просвещать меньших братьев?
— Ах, нет! Ли говорит, что, когда Китай и Индия объединятся, не мы их, а они нас будут просвещать. Это самые древние и самые замечательные страны в мире, он так и сказал, и они решили выгнать вон всех чужаков, так что еще неизвестно, пустят ли меня туда. Что вы скажете, декан?
— Что я скажу? А вот что: я вам скажу, что мне не страшно, когда вы, вундеркинды Потерянного Поколения, неженки-мальчишки и вертушки-девчонки, изображаете из себя проституток и бутлеггеров. Я свято верю, что к концу этого варварского десятилетия вы придете в себя, если, заметьте, еслисохраните нетронутыми основы своего мировоззрения. А одной из основ остается, что белые нации — Америка и Англия, Франция и Испания, Италия и… да, и Германия, теперь, когда немцы поняли свое заблуждение и отказались от войны как от стимула прогресса, — что мы являемся высшей расой и что некое начало, чье божественное происхождение и сущность должны остаться для нас тайной, предназначило нам заботливо, но твердо править всеми желтыми, коричневыми и черными ордами и что все они — включая вашего друга мистера Ли — были, есть и будут лишь понятливые лети, которые отлично имитируют нашу цивилизацию, но…