Гидеон Плениш
Шрифт:
Доктор Плениш недовольно повел носом. — Чудак этот мистер Джонсон из Миннеаполиса, а? Теперь я вспомнил, кто это. Он постоянно критикует то, чего не понимает. Ну-с, будем отвечать.
Под его диктовку Бонни Попик написала мистеру Джонсону, что глубокий анализ, которому он подверг наблюдающееся ныне смешение языков, доставило доктору Пленишу истинное удовольствие, и не разрешит ли он зачитать его письмо на заседании правления, и доктор Плениш не сомневается, что под руководством такого недюжинного человека, как мистер Джонсон. Миннеаполисский Энергоузел вскоре снова заработает на полную мощность.
В
В его циркулярах упоминалось о девяноста семи действующих энергоузлах, существование которых оправдывало просьбы об увеличении взносов и скорейшей их присылке. На самом же деле функционировало только шестнадцать, и, если бы это обстоятельство раскрылось, щепетильные жертвователи могли, чего доброго, решить, что ДДД — организация дутая, и отказать ей в поддержке.
Однако эти соображения мучили его недолго. В конце концов как можно руководить общественной мыслью, если допускать, чтобы тебя сбивали с толку всякие мистеры Джонсоны из всяких Миннеаполнсов, погрязшие в провинциальном невежестве, вдали от директора-распорядителя Динамо Демократических Директив?
— Посмотрел бы я, как они справились бы с моей работой, — сказал он Бонни Попик, привычно ожидая ее похвал.
В утренней почте оказалось одно весьма приятное письмо — от преподобного Элмера Гентри, председателя комитета ДДД по делам эмблем и знаков отличия.
Доктор Гентри, исключительно ревностный служитель церкви, произносивший семисложные слова с такой же легкостью, как коротенькое слово «черт», обладал вдобавок настоящей деловой жилкой. С согласия полковника Мардука — поскольку новая затея сулила рекламу ДДД, а ему ничего не стоила, — доктору Гентри и доктору Пленишу было разрешено торговать значками ДДД за собственный риск и страх. За последние полгода выручки с этого филантропического предприятия хватило доктору Пленишу на уплату за белье и обувь Пиони, а доктору Гентри — на приглашение для помощи в его богоугодных делах новой секретарши, имевшей степень магистра искусств и очень красивой.
Проект значка ДДД был художественно выполнен по их заказу крупным специалистом, и значок этот, прикрепленный к лацкану пиджака, почему-то создавал впечатление, что обладатель его был офицером в первую мировую войну.
Перечислить телефонные звонки, то и дело нарушавшие литературное вдохновение доктора Плениша, значило бы нарисовать удручающую картину человеческого эгоизма. Задуматься о том, сколько людей предлагали ему бесплатно выступать с речами, сколько конкурентов по торговле ораторским искусством жаждали призанять у него идей относительно Авраама Линкольна, значило бы пережить тяжелые минуты. Но наконец доктор забыл эти неприятности, погрузившись в чистые восторги творчества.
Каждую неделю он писал длинное Письмо в Редакцию, которое посылалось в одну из нью-йоркских газет, а также в десяток других газет, выходивших в ряде стратегических пунктов за пределами Истинного Иерусалима. Нередко случалось, что газеты печатали эти письма, и даже многоопытный полковник Мардук признавал, что
Откинувшись на спинку кресла, почесывая бородку и блаженно зажмурившись, доктор диктовал Бонни:
«Редактору.
Сэр!
Еще Фукидид [144] сказал афинскому народу, что — кавычки — в единении не только сила, но и радость, какой не познать отшельнику — кавычки закрыть, нет, постойте, вдруг там какой-нибудь бездельник знает греческий язык, лучше, пожалуй, я сам придумаю имя того мудреца, который должен был это сказать, напишите — гм, минуточку — напишите: Герозоф — Г-Е-Р-О-З-О-Ф, кажется, звучит по-гречески. Переправьте имя, и дальше, после кавычек:
144
Фукидид (460–400 г. до и. э.) — древнегреческий историк, автор знаменитой — «Истории», где излагаются события Пелопоннесской войны.
Я имею честь состоять членом организации Динамо Демократических Директив, и мне довелось лично убедиться в том, как в наши дни граждане, исповедующие самые различные взгляды, черпали вдохновение в…»
Он диктовал, пока колокола церкви св. Тимофея не отзвонили полдень.
В 12.32 он был в вестибюле Золотого зала отеля Осанна, где снялся вместе с деятельницами Ривердейлского Женского Социологического клуба; до двух часов он с ними завтракал, а затем двадцать пять минут читал норковым воротникам и жемчужным колье доклад на тему «Политике Нужна Ваша Помощь». Он подробно рассказал им, какие изменения внесла в повседневную жизнь Парижа немецкая оккупация, и если умолчал о том, что сам никогда не бывал в Париже, то и не пытался утверждать, что бывал там.
В Бабун-баре Осанны он встретился с Уинифрид Хомуорд; они выпили и вместе поехали на собрание лиги «К Оружию!», недавно организованной Майло Сэмфайром для пропаганды вступления Америки в войну против диктаторов.
Как ни удивительно, Сэмфайр и его организация были абсолютно честны. Уинифрид и доктор не были там особенно желанными гостями, но они, хоть и нервничали, надели на лица любезные улыбки, притворившись, что все им очень рады, и стали делать кое-какие заметки для полковника Мардука.
Полковника не устраивала позиция Майло Сэмфайра, утверждавшего, что Америка должна доказать свою нелюбовь к фашизму всеми средствами, вплоть до войти. Сам полковник одно время чуть не примкнул к изоляционистам. В глубине души ему нравилось, как энергично Гитлер и Муссолини расправляются со всяким, кто восстает против власти Сильнейшего, — полковник считал, что сам он вполне подходящий кандидат на роль Сильнейшего в Америке. Несколько месяцев назад он даже выступил с коротенькой, ни к чему не обязывающей речью на антивоенном митинге общества Оборона Прежде Всего.
Но прочитав передовицы, посвященные этому митингу, он публично заявил, что не сказал того, что имел в виду, и уж, конечно, не имел в виду того, что сказал. Он позвонил доктору Пленишу и предупредил его, что впредь ДДД не будет иметь с изоляционистами ничего общего.
Это успокоило доктора; однако Майло Сэмфайр, казалось, ничуть не интересовался мнениями полковника Мардука и доктора Плениша, и доктор, видя, что Америка идет к войне, испытывал смутное чувство страха и тоски. Ему так хотелось быть хорошим человеком!