Гипнотизер
Шрифт:
— Что вы хотите сказать?
— Что это прекрасно. Я очень хочу родить ребенка, сына, мальчика. Он станет сосать мне грудь.
— Эва, — сказал я. — Как вы думаете, почему вы здесь?
Она протянула руку и разжала кулак. Ладонь была пуста, женщина несколько раз повернула ее.
— Хотите осмотреть мое влагалище? — прошептала она.
Я почувствовал, что необходимо уйти или позвать кого-нибудь в кабинет. Эва вскочила и сказала:
— Простите. Простите. Я так боюсь, что
— Эва, успокойтесь. Я просто пытаюсь поговорить с вами. Мы считаем, что вам лучше присоединиться к моей группе гипноза. Вы это знаете, Ларс вам объяснил. Он сказал, что вы не против, что вы сами этого хотите.
Она кивнула и скинула мою кофейную чашку на пол.
— Простите, — повторила она.
Когда Эва Блау ушла, я подобрал с пола бумаги и сел за стол. В окно стучал легкий дождик; я вспомнил, что сегодня детский сад Беньямина на экскурсии, а мы с Симоне забыли дать сыну чистые непромокаемые штаны.
Теперь было ясно, что пошел дождь — светлая вода на дорогах, тротуарах и игровых площадках.
Я подумал — не позвонить ли в садик, попросить, чтобы Беньямина никуда не водили. Из-за каждой его вылазки на природу я начинал нервничать. Мне не нравилось даже то, что, чтобы попасть в столовую, ему приходится пройти несколько коридоров и спуститься по двум лестницам. Я прямо-таки видел, как нетерпеливые дети толкают его, как кто-нибудь ушибает его тяжелой дверью, как он спотыкается о чьи-нибудь ботинки, оставленные перед игровой площадкой. Я сделал ему укол, подумал я. Благодаря лекарству он не истечет кровью из-за маленькой ранки. Но все равно он гораздо уязвимее, чем другие дети.
Помню солнечный свет следующим утром — как он проникал сквозь темно-серые шторы. Рядом спала голая Симоне. Рот полуоткрыт, волосы растрепались, плечи и грудь покрыты маленькими светлыми веснушками. На руке вдруг обозначились мурашки. Я натянул на нее одеяло. Тихо кашлянул Беньямин. Я и не заметил, что он здесь. Иногда по ночам, если ему снились кошмары, он прокрадывался к нам и ложился на матрасе на полу. Я лежал в неудобном положении и держал его за руку, пока он не уснет.
Часы показывали шесть; я повернулся на бок, закрыл глаза и подумал: хорошо бы выспаться.
— Папа? — вдруг прошептал Беньямин.
— Поспи еще, — тихо сказал я.
Он уселся на матрасике, посмотрел на меня и сообщил своим тонким чистым голоском:
— Папа, ты ночью лежал на маме.
— Да ну? — сказал я, чувствуя, что Симоне у меня под боком проснулась.
— Да, ты лежал под одеялом и качался, — продолжал он.
— Да ну, глупости. — Я постарался, чтобы мой голос звучал
— М-м.
Симоне фыркнула и сунула голову под подушку.
— Ну, может, мне что-нибудь приснилось, — неопределенно ответил я.
Симоне под подушкой затряслась от смеха.
— Тебе приснилось, что ты качаешься?
— Ну-у…
Симоне выглянула, широко улыбаясь.
— А ну отвечай, — сказала она серьезным голосом. — Тебе приснилось, что ты качаешься?
— Папа?
— Ну, наверное, да.
— Ну а почему ты это делал? — смеясь продолжила Симоне. — Почему ты это делал, почему ты лежал на мне, когда…
— Позавтракаем? — перебил я.
Когда Беньямин вставал, я увидел, как у него скривилось лицо. Утром бывало хуже всего. Ночью Беньямин лежал без движения, и по утрам у него часто случались спонтанные кровотечения.
— Ну как ты?
Беньямин прислонился к стене — он не мог стоять.
— Подожди, кроха, я тебе сделаю массаж, — сказал я.
Беньямин со вздохом улегся в кровать и позволил мне сгибать и растягивать ему руки и ноги.
— Не хочу укол, — расстроенно объявил он.
— Послезавтра укола не будет.
— Не хочу, пап.
— Подумай о Лассе — у него диабет, — напомнил я. — Ему делают уколы каждый день.
— А Давиду не нужно делать уколы, — пожаловался Беньямин.
— Ну, может, ему что-нибудь другое не нравится.
Стало тихо.
— У него папа умер, — прошептал Беньямин.
— Вот как, — сказал я, заканчивая массировать ему плечи и руки.
— Спасибо. — Беньямин осторожно поднялся.
— Мой малыш.
Я обнял его худенькое тельце, как всегда, сдержав желание крепко прижать его к себе.
— Можно посмотреть покемонов? — спросил Беньямин.
— Спроси у мамы, — ответил я.
Симоне из кухни крикнула: «Трусишка!»
После завтрака я уселся в кабинете за стол Симоне, взял телефон и набрал номер Ларса Ульсона. Ответила его секретарша, Дженни Лагеркранц. Она работала у него лет десять, не меньше. Мы немного поболтали; я рассказал, что в первый раз за три недели мне удалось поспать утром, а потом попросил позвать Ларса.
— Подождите минутку, — сказала она.
Я собирался, если еще не поздно, попросить его ничего не говорить обо мне Франку Паульссону из правления.
В трубке щелкнуло, и через несколько секунд послышался голос секретарши:
— Ларс не может сейчас говорить.
— Скажите ему, что это я звоню.
— Я сказала, — натянуто объяснила она.
Я молча положил трубку, закрыл глаза и почувствовал, что что-то не так, что меня, кажется, обманули, что Эва Блау тяжелее и опаснее, чем описывал Ульсон.