Гипнотизер
Шрифт:
— И кто это?
— Собака, — серьезно сказал я.
Мария не засмеялась. Она хорошо подготовилась и знала один из моих тезисов, самый смелый и очевидный, пришедший из древних сказок: человек в образе животного — один из старейших способов сообщить о том, что нельзя упоминать, что слишком страшно или притягательно.
Для моих пациентов это был способ осмыслить то, чего они не могли осмыслить: как тот, кто должен защищать и любить, вместо этого причиняет самое страшное из мыслимых зол.
Мне
— А Марек Семиович? Как с ним? — спросила она и покосилась на ручку.
— Вы уже знаете о его прошлом. Он приехал сюда как беженец в разгар войны в Боснии, а залечить ему помогли только физические раны.
— Так.
— Он интересен для моего исследования, хотя я все еще не понял до конца, что с ним произошло. Когда я погружаю его в глубокий гипноз, он всегда попадает в одну и ту же комнату, вспоминает одно и то же: его заставляют мучить знакомых, мальчишек, с которыми он когда-то играл, — а потом что-то происходит.
— Под гипнозом?
— Да. Он отказывается идти дальше.
Майя что-то записала, полистала блокнот и подняла глаза.
Я решил не рассказывать о Лидии — как она соскользнула со стула под гипнозом. Вместо этого я начал излагать свои мысли о том, что свободная воля в гипнозе ограничена только неспособностью человека лгать самому себе.
Время шло, стало вечереть. Коридор за дверью моего кабинета был тихим и пустынным.
Майя сложила вещи в портфель, затянула шаль на шее и встала.
— Время пролетело незаметно, — извиняющимся тоном сказала она.
— Спасибо за беседу, — ответил я и протянул ей руку.
Майя поколебалась, но потом спросила:
— Можно вечером пригласить вас на стаканчик?
Я поразмыслил. Симоне с подружками отправится в Народную оперу на «Тоску» и вернется домой поздно. Беньямин спал у деда, а сам я собирался весь вечер работать.
— Не исключено, — ответил я с ощущением, будто делаю что-то противозаконное.
— Я знаю одно местечко на Рослагсгатан, — сказала Майя. — Называется «Петерсон — Бергер», там очень просто, но ужасно приятно.
Я просто ответил: «Идет», взял куртку, погасил в кабинете свет, вышел и запер дверь.
Мы прокатились на велосипедах мимо Хагаперкена, вдоль Бруннсвикена и спустились к Норртуллу. Улицы были почти пустыми. Времени — не больше половины восьмого. Весна дрожала в деревьях, в светлых голосах птиц.
Мы поставили велосипеды напротив маленького парка у старой таверны «Клаэс по Хёрнет». Войдя в ресторан и встретив приветливый взгляд хозяйки, я заколебался. Следует ли мне быть здесь? Что отвечать, если Симоне позвонит и спросит, чем я занимаюсь? Неприятное чувство нахлынуло
У Майи был мечтательный вид. Я не понимал, что она вообще делает здесь со мной. Ослепительно красивая, юная, открытая. Я как минимум лет на пятнадцать старше ее и женат.
— Обожаю их куриный шашлык с кумином, — сказала она и пошла вперед, к столу в дальней части зала.
Мы сели, и к нам тут же подошла женщина с кувшином воды. Майя подперла щеки руками, посмотрела на стакан и тихо сказала:
— Если нам надоест, можно поехать ко мне домой.
— Майя, вы что, кокетничаете со мной?
Она засмеялась, и ямочки на щеках стали глубже.
— Мой папа всегда говорил, что я такой уродилась. Невыносимая, говорил, кокетка.
Я понял, что ничего не знаю о ней — о ней, явно глубоко изучившей все, что я делал.
— Ваш отец тоже был врачом? — спросил я.
Она кивнула:
— Профессор Ян Э. Свартлинг.
— Нейрохирург? — впечатлялся я.
— Или как там называется, когда кто-то копается в чужих мозгах, — горько ответила Майя.
В первый раз улыбка исчезла с ее лица.
Принесли заказанное. Ситуация все больше раздражала меня, я пил слишком быстро и заказал еще вина. Меня словно нервировали, лишали уверенности в себе взгляды официантов, их явная убежденность в том, что мы — парочка. Я опьянел, не глядя подписал счет, сгреб чек и промахнулся мимо корзины для бумаг в гардеробе. На улице, в теплом вечернем воздухе, я вознамерился ехать домой. Но Майя махнула на какую-то дверь и спросила, не хочу ли я подняться, посмотреть, как она живет, и выпить чашку чая.
— Майя, — сказал я, — вы невыносимы, ваш папа был совершенно прав.
Она фыркнула и взяла меня под руку.
В лифте мы стояли очень близко друг к другу. Я не мог оторвать глаз от ее полных улыбающихся губ, жемчужно-белых зубов, высокого лба и блестящих черных волос.
Она заметила это и осторожно погладила меня по щеке; я наклонился, собираясь поцеловать ее, но тут лифт дернулся и остановился.
— Пошли, — прошептала Майя и открыла дверь.
Квартира у нее была маленькая, но очень уютная.
Стены покрашены приятной голубой краской, на единственном окне белые льняные шторы. Кухонный уголок новенький, с белой клинкерной плиткой на полу и небольшой современной газовой плитой. Майя прошла на кухню, и я услышал, как она открывает бутылку вина.
— Я думал, мы будем пить чай, — заметил я, когда она вошла с бутылкой и двумя бокалами в руках.
— Вино полезнее для сердца.
— Тогда ладно. — Я взял у нее бокал, и вино выплеснулось мне на руку.