Гипнотизер
Шрифт:
— Правда? Поздравляю! Вас там как будто много за столом.
— Я один, — ответил я, уязвленный.
— Эрик… Мне так жаль, что я пыталась вас соблазнить. Стыжусь, как собака, — тихо повинилась она.
Я услышал, как она кашлянула на том конце, а потом продолжила, стараясь говорить невозмутимо:
— Я хотела спросить, не желаете ли вы прочитать записи нашего первого разговора. Расшифровка готова, я собираюсь отдать ее своему руководителю, но если сначала вы захотите прочитать ее, то…
— Будьте добры, положите их в мою ячейку, — попросил я.
Мы
Я ужинал в печальном одиночестве, погруженный в механику жевания и глотания, наблюдая, как вилка сдержанно царапает тарелку. Выпил третий бокал вина и позволил изображениям на стенах превратиться в своих пациентов. Вот эта полная дама, прелестным движением собравшая волосы на затылке так, что поднялись набухшие груди, — Сибель. Тревожный худощавый мужчина в костюме — это Пьер. Юсси скрылся за странной серой формой, а нарядная Шарлотте, выпрямив спину, сидит за круглым столом с Мареком, одетым в детский костюмчик.
Не знаю, как долго я таращился на настенные картины, когда у меня за спиной неожиданно раздался запыхавшийся голос:
— Слава богу, вы еще здесь!
Майя Свартлинг.
Она широко улыбнулась и обняла меня. Я неловко ответил.
— С днем рождения, Эрик.
Я ощутил, как пахнут чистотой ее густые черные волосы, где-то в декольте таился аромат жасмина.
Она указала на место за моим столиком:
— Можно?
Я подумал, что должен отказать ей, объяснить, что обещал себе больше с ней не встречаться. С чего она вообще заявилась сюда? Но я колебался — надо признаться, я обрадовался компании.
Майя стояла у стула и ждала моего ответа.
— Мне трудно вам отказать, — сказал я и тут же услышал, насколько двусмысленны мои слова. — Я имею в виду…
Майя уселась, подозвала официанта и заказала бокал вина. Потом лукаво глянула на меня и положила рядом с моей тарелкой коробочку.
— Просто маленький подарок, — объяснила она, и у нее опять запылали щеки.
— Подарок?
Она пожала плечами.
— Чисто символически… я про ваш день рождения узнала двадцать минут назад.
Я открыл коробочку и, к своему изумлению, обнаружил нечто напоминающее миниатюрный бинокль.
— Это анатомический бинокль, — пояснила Майя. — Мой дедушка изобрел. Я свято верила, что он получил Нобелевскую премию — не за бинокль, конечно. В то время премию давали только шведам и норвежцам, — извиняющимся тоном добавила она.
— Анатомический бинокль, — задумчиво повторил я.
— Как угодно. Он очень милый и ужасно старинный. Дурацкий подарок, я знаю…
— Ну что вы, это…
Я посмотрел ей в глаза, увидел, какая она красивая.
— Это так мило, Майя. Огромное спасибо.
Я осторожно положил бинокль в коробочку, а коробочку сунул в карман.
— Мой бокал уже пустой, — удивленно сказала Майя. — Может, закажем бутылку?
Было уже поздно, когда мы решили отправиться в «Риш», неподалеку от Драматического театра. Раздеваясь
Там было тепло и тесно. Мы выпили по порции джина с тоником, постояли, почти касаясь друг друга, и вдруг крепко поцеловались. Прижавшись к ней, я почувствовал, как она стукнулась затылком о стену. Гремела музыка; Майя повторяла мне на ухо, что нам нужно поехать к ней домой.
Мы вывалились на улицу и сели в такси.
— Нам только на Руслагсгатан, — пробормотала она. — Руслагсгатан, семнадцать.
Водитель кивнул и вывернул на Биргер-Ярльсгатан в ряд такси. Было часа два, небо начинало светлеть. За окном, как тени, светились бледно-серым дома. Майя привалилась ко мне. Я подумал, что она решила поспать, как вдруг почувствовал, что она гладит мне промежность. Член встал немедленно. Майя прошептала «ух ты» и тихо засмеялась мне в шею.
Я не представлял себе, как мы поднимемся в ее квартиру. Помню, как стоял в лифте и лизал ее лицо, чувствуя вкус соли, губной помады и пудры, ловя мелькание своего собственного пьяного лица в туманном зеркале лифта.
Майя остановилась в прихожей, сбросила курточку на пол и скинула туфли. Она потянула меня к кровати, помогла раздеться и сняла с себя платье и белые трусики.
— Пошли, — прошептала она. — Я хочу почувствовать тебя в себе.
Я тяжело навалился на нее и почувствовал, какая она влажная, я утонул в теплом, меня крепко сжали, обняли. Майя стонала мне в ухо, положив руки мне на спину и мягко двигая бедрами.
Мы занимались любовью небрежно и по-пьяному. Я все больше становился себе чужим, все больше ощущал свое одиночество и немоту. Приближаясь к оргазму, я подумал, что должен бежать отсюда, но вместо этого сдался судорожной быстрой разрядке. Майя часто дышала. Я еще полежал, задыхаясь и слабея, и скатился с нее. Сердце тяжело колотилось. Губы Майи разошлись в странной улыбке, от которой мне стало нехорошо.
Мне было дурно, я не соображал, что произошло и что я здесь делаю.
Я сел рядом с ней в постели.
— Что такое? — спросила она и погладила мне спину.
Я стряхнул ее руку и коротко сказал:
— Перестань.
Сердце заныло от беспокойства.
— Эрик? Я думала…
У Майи был печальный голос. Я почувствовал, что не могу ее видеть, злюсь на нее. Конечно, то, что произошло, было моей ошибкой. Но этого бы не случилось, не будь она такой настырной.
— Мы просто устали и пьяные, — прошептала она.
— Мне пора, — сдавленно сказал я, забрал свою одежду и, пошатываясь, ушел в ванную. Она была маленькой, заполненной кремами, щетками, полотенцами. На крючках висели мохнатый халат и розовая бритва на мягком толстом шнурке. Мне не хватило духу взглянуть на себя в висевшее над раковиной зеркало; я вымылся голубым мылом в виде розочки и, дрожа, оделся, то и дело стукаясь локтями о стену.