Гири
Шрифт:
Он был интеллигентен и непрост, типичный продукт общества, базирующегося на древней цивилизации и высокой конкуренции.
Он знаком пригласил Деккера сесть за стол напротив него. Сержант не мог сесть на корточки, как японец, из-за своего поврежденного колена, поэтому он опустился на задницу, а ноги протянул перед собой. В такой позе он часто медитировал у себя в доджо.
Канаи холодно и тяжело улыбался своему гостю. Улыбка еще ничего не значила. Если по правде, то Канаи был не очень-то высокого мнения о Нью-Йорке. Особенно после того, как три дня назад здесь пырнули ножом
Деккер неторопливо передал японцу «дипломат». Улыбка на лице Канаи немедленно исчезла. Впервые в жизни этот человек, привыкший к железному самоконтролю, был застигнут врасплох. У него даже рот открылся на секунду. Впрочем, он вскоре взял себя в руки. Портфель он, разумеется, узнал. В свое время он подарил его своему зятю. Канаи открыл крышку «дипломата», заглянул внутрь, наскоро просмотрел лежавшие там бумаги...
В следующий раз, когда он поднял взгляд на Деккера, в нем уже не было тяжести и льда. В нем была... признательность.
Канаи закрыл «дипломат», положил обе руки на его крышку и прикрыл глаза.
«Долг платежом красен, – подумал Деккер. – Я только что вернул тебе твое будущее и вправе надеяться на адекватный ответ».
– Domo arigato gozai mashite Decker-san, – сказал Канаи, качнув головой, что можно было воспринять за легкий поклон. – Огромное вам спасибо.
– Do nashi-mashite, Kanai-Ean. He стоит благодарности.
– Domo osewasama desu. Я чувствую себя обязанным по отношению к вам.
Деккер уловил смысл последней фразы Канаи. Его познания в японском были крайне рудиментарными, несмотря на пятнадцатилетнюю практику занятий карате и общение с Мичи во времена их короткой, горько-сладкой любви. Деккер был, однако, не уверен в том, что все понял правильно, поэтому пока молчал и ждал, пока Канаи выразится яснее.
Японец наконец открыл глаза и вновь посмотрел на детектива.
– Гири, – сказал он с придыханием.
Несмотря на то, что Деккер только что вернул украденный «дипломат» с бумагами, из-за которого у «Мураками Электроникс» могли случиться серьезные неприятности, из-за которого Канаи без лишнего шума мог быстренько слететь со своего высокого поста вниз, японец с явным неудовольствием и неохотой признал, что отныне обязан гайдзину, иностранцу. Но он это все-таки признал и готов был доказать на деле. Этого требовало от него его благородство и гордость, уж не говоря о чести.
Когда прозвучало слово «гири», Деккер широко улыбнулся. Уж его-то он знал. Теперь дело, считай, в шляпе. На радостях он даже, следуя японским обычаям, о которых кое-что знал, подлил рисовой водки в пиалу Канаи. Это было по японским меркам выражением уважительно-вежливого отношения к собеседнику. Теперь, когда Канаи упомянул сам о гири, Деккеру оставалось только сообщить, в какой форме ему хочется принять долг японца. Он решил его принять здесь и сейчас же. Чего откладывать? Здесь и сейчас же.
Три дня назад в дешевеньком ресторанчике на Вест-Сайде был обнаружен серьезно израненный ножом молодой японец. Его обобрали до нитки. Очистили карманы от «лишней наличии», сняли драгоценности и сперли «дипломат», в котором были очень важные документы компании. Оказалось, что раненый японец является
Одинокие японцы-мужчины испытывали серьезные затруднения в Нью-Йорке относительно женщин, с которыми можно было бы заглушить ностальгию по родине и забыться на время от деловой суеты. Во-первых, японок в США было крайне мало, а, во-вторых, больше всего им мешал языковой барьер, из-за которого они не могли знакомиться с приличными американками. Некоторые поэтому, – от отсутствия выбора, – поворачивались лицом к проституткам, а это была очень опасная альтернатива.
Японцев поэтому часто грабили, избивали, даже убивали.
Единственная дочь Канаи люто ненавидела Америку. Она полагала, что кроме грязи и жестокости в этой стране ничего нет. Ей здесь нечего было делать. К тому же муж основную часть времени пропадал на работе, всеми силами стремясь угодить своему могущественному тестю. Когда ее недомогания, – реальные или выдуманные, неважно, – ставили ее на грань нервного срыва, Канаи отправлял ее на время домой в Японию.
Проходила неделя без нее и ее муж уже готов был лезть на стенку от одиночества и отчаяния.
– Как я уже сообщил вам в разговоре по телефону, – сказал Деккер, обращаясь к Канаи, – сегодня днем мы произвели кое-какие аресты. Взяли трех человек: проститутку, которая приставала на улице к господину Таде, а также ее сутенера и его приятеля, который поджидал всю компанию в гостиничном номере. Часы, о которых вы рассказывали мне и моему напарнику недавно, настолько часто «засвечивались» в городе, что нам не составило никакого труда отыскать их следы и заодно замести всю банду. Сутенер сверкал ими во всех дискотеках и ночных клубах, где появлялся. Золотой ремешок, рубины на стрелках, так ведь? На задней поверхности циферблата выгравировано имя «Йоко».
– Так зовут мою дочь. А где сейчас эти часы?
– У нас в участке у офицера, который занимается конфискацией краденого. Я положил в «дипломат» соответствующую квитанцию. Эти часы потребуются нам, как вещественное доказательство, в деле обвинения тех, кто напал на вашего зятя. Как только все это закончится, вы сможете получить их обратно по квитанции. Кстати, как себя чувствует господин Тада?
– Пока, увы, ничего утешительного. Положение его очень серьезно. До сих пор балансирует на критической грани между жизнью и смертью. Вчера вечером из Осаки прилетела дочь. Она просто убита горем. – Канаи легко прихлопнул по крышке «дипломата». – А почему вы не оставили, как вы говорите, в качестве вещественного доказательства этот портфель?