Гитлер и я
Шрифт:
Самый старший из моих братьев - Пауль - стал монахом-бенедиктинцем, младший брат Антон учился в закрытой школе. Грегор, который был старше меня на пять лет, был уже женат, а сестра замужем.
Предстоящая встреча сулила хоть что-то новое, и я с нетерпением ожидал ее.
От Деггендорфа до Ландсхута в Нижней Баварии, где жили Грегор и его молодая жена, было около 60 миль. Я прибыл на утреннем поезде, а от станции пошел пешком, любуясь чистым осенним небом. У Грегора была аптека на главной улице города, где собиралась вся местная аристократия. Я думал, что приду слишком рано, но с большим удивлением обнаружил, что железные ставни открыты, а перед домом стоит
Грегор без промедления представил нас друг другу. Людендорф сразу же произвел на меня яркое впечатление. У него были крупные черты лица и волевой подбородок. Его твердый взгляд из-под густых бровей заставлял вас идти на попятную. Было видно, что, несмотря на гражданскую одежду, во всем его облике был виден генерал. Его железная воля ощущалась с первой же секунды общения. Его товарищ, одетый в синий костюм, сидел в кресле, и, казалось, стремился занимать как можно меньше места, как будто стараясь укрыться за широкой спиной генерала. Что я мог тогда сказать о Гитлере? Это был абсолютно незнакомый мне человек с правильными чертами лица и жесткими усиками. Ему шел тридцать второй год. В то время мешки под глазами, которые позднее стали столь заметны, еще только намечались. На его лице еще не лежала печать одухотворенности, и оно еще не приобрело знакомого всему миру выражения особой значительности. Гитлер казался обыкновенным молодым человеком. Его бледность свидетельствовала лишь о недостатке свежего воздуха и физических упражнений.
Мы перешли к завтраку. Людендорф вперил в меня свои инквизиторские глаза.
– Ваш брат рассказывал мне о вас, - сказал он.
– Сколько лет вы служили?
– Четыре с половиной года, господин генерал, - ответил я.
– Я был самым молодым баварским добровольцем. Три года я был рядовым, а полтора года - младшим лейтенантом и лейтенантом. Я служил в армии со 2 августа 1914 года по 30 июня 1919-го и был дважды ранен.
– Браво!
– воскликнул Людендорф и, подняв зеленую рюмку на массивной ножке, предложил нам выпить. Мы, естественно, откликнулись на его призыв, но, к моему удивлению, в стакане Гитлера оказалась простая вода.
– Господин Гитлер - трезвенник, - объяснил, улыбнувшись, Грегор.
– К тому же он еще и вегетарианец, - добавил брат, с опаской поглядывая на свою жену.
– Я надеюсь, господин Гитлер не захочет меня обидеть, отказавшись отведать мою стряпню, - спокойно, но в то же время с вызовом сказала моя невестка.
В ее взгляде, да и во всем поведении сквозила сильная инстинктивная неприязнь к гостю.
Эльза никогда не одобряла близкой дружбы мужа с Адольфом Гитлером. Но все последующие годы она относилась к этому терпимо, никогда не выражая словами своего отвращения. Тем не менее ее враждебность к Гитлеру оставалась неизменной.
В тот день Гитлер все-таки ел мясо. Я боюсь, что это был последний раз, когда он изменял вегетарианству.
Людендорф продолжал расспрашивать меня о военной карьере:
– Как произошло, что вы были представлены к ордену Макса-Иосифа?
Награда, о которой говорил генерал, была чрезвычайно редкой, но я так и не успел получить ее до конца войны. Я был представлен к ордену за мужество и доблесть в боях. Мои воинские подвиги были записаны в Золотой книге Первого баварского полка легкой артиллерии, и я гордился, что служил в этом прославленном подразделении. Раздуваясь от гордости и юношеского энтузиазма, я рассказывал свою историю генералу, в то время как Гитлер, смущенный тем, что он был
В тех случаях, когда Людендорф говорил с ним, он отвечал: «Да, Ваше превосходительство» и «Так точно, Ваше превосходительство». Он демонстрировал одновременно подобострастность и недовольство.
Грегор, который также был офицером, но уже находился с Гитлером в очень близких отношениях, вскоре почувствовал себя не в своей тарелке. Спокойная атмосфера за столом оказалась под угрозой, и планы, которые он строил, могли рухнуть. Этой весной Грегор, являясь лидером баварских националистов - ветеранов войны, добился вхождения своей организации в Национал-социалистическую партию. Он основал первое подразделение партии в провинции, в результате чего стал первым гитлеровским гауляйтером. Такой поворот беседы был ему неприятен и как хозяину дома, и как политику. Его прирожденный организаторский талант и та власть, которую в провинции аптекарь делит с врачом и священником, привели к тому, что он преуспел в обращении в нацистскую веру недоверчивых и грубых баварцев. Неужели он должен потерпеть поражение, пытаясь убедить собственного брата?
Мы перешли в темную гостиную, мрачность которой подчеркивал тяжелый дубовый гарнитур.
Генерал, развалившись в кожаном кресле, размышлял с сигарой в зубах. Гитлер был неспокоен, он расхаживал взад и вперед со склоненной головой, несомненно, думая о мести.
Внезапно он повернулся ко мне и перешел в открытую атаку:
– Господин Штрассер, я не понимаю, как могло случиться, что такой человек, как вы, бывший офицер, вполне лояльный, стал лидером красных во время мартовского выступления Каппа.
Должно быть, он слышал эту историю от моего брата. Наконец-то он был в своей родной стихии.
– Мои «красные», господин Гитлер, - ответил я, - действовали в поддержку законного правительства страны. Они были не мятежниками, как, вы, по-видимому, считаете, а патриотами, которые старались помешать реакционным генералам и их последователям.
Гитлер постепенно приходил в состояние лихорадочного возбуждения.
– Нет, - ответил он, - нужно понимать события не буквально, нужно стараться понять дух происходящего. Путч Каппа был необходим, хотя он был и неэффективен. «Версальское правительство» должно быть свергнуто.
Никогда я не слышал, чтобы Гитлер произносил «Веймарская республика». Он говорил о «Версальском правительстве» и всегда вкладывал в эти слова глубочайшее презрение.
Я оказался в сложном положении. Если бы я беседовал с Гитлером наедине, то, несомненно, отвечал бы ему со всей своей обычной яростностью. Но здесь был Людендорф, роль которого во время путча была не совсем ясной. Он находился на Унтер-ден-Линден в тот самый час, когда Эрхардт победно входил в Берлин. Был ли он случайным зрителем на параде или тайным соучастником путча, я так никогда и не узнал.
– Реакционеры используют политическое невежество большинства патриотических офицеров. Во время войны Капп тесно сотрудничал с Тирпицем, прусскими реакционерами, юнкерами [Юнкер - прусский дворянин. (Прим. перев.)] и хозяевами тяжелой промышленности Тиссеном и Круппом. А сам «капповский путч» был ни много ни мало попыткой государственного переворота.
Людендорф, который, казалось, думал о чем-то своем, вмешался в разговор для того, чтобы поддержать меня.
– Штрассер прав, - заметил он.
– Путч Каппа был бессмысленным. Нужно сначала завоевать доверие людей, чтобы потом иметь возможность применить силу.