Гитлер и я
Шрифт:
Портрет Фрика, таким образом, завершает описание группы, в которую входили также Геринг, Рём, Грегор Штрассер, Гесс и Штрайхер. Фрик был опытным юристом и много сделал для партии. Он также был самым старшим из заговорщиков и практически единственный среди них, у кого были дом, работа и устроенная жизнь.
Как же они собирались привлечь на свою сторону фон Кара, фон Лоссова и начальника полиции Баварии Зайссера? Гитлер был уверен в победе, если этот триумвират, представляющий государственную власть в Баварии, поддержит его. Военная, а вместе с ней и политическая революция могла начаться в Баварии, ибо здесь с
Гитлер вступил в переговоры с фон Карам, фон Лоссовом и Зайссером. Ему не хватало хорошего образования, а кроме того, он слегка пасовал перед представителями старой аристократии и их титулами. Познакомившись с планами Гитлера, Лоссов решил, что имеет дело с человеком, больным манией величия, и у него появились большие сомнения в успехе данного рискованного предприятия. Фон Кар был амбициозным монархистом и хотел власти лично для себя. Он тянул время и придумывал тысячи отговорок, стараясь погасить энтузиазм Гитлера, хотя для себя Адольф все равно уже решил действовать. Когда фон Кара спрашивали, кому бы он мог доверить политическую власть в Германии, он отвечал просто: «Самому себе».
Фон Кар был настроен против планов Гитлера. Фон Лоссов требовал гарантий, а Зайссер пребывал в нерешительности.
Гитлер решил действовать самостоятельно. Дата путча была первоначально назначена на 11 и 12 ноября. Но в последний момент, узнав, что фон Кар проводит в «Бюргербройкеллер» митинг, на котором собирается выступить с речью о программе баварских монархистов, Гитлер изменил дату. Было торжественно объявлено, что историческим днем Германской революции станет 8 ноября.
Инстинкт Гитлера должен был подсказать ему, что лучше всего было бы избавиться от этих престарелых слуг одряхлевшего режима - все трое служили еще кайзеру. Несмотря на продолжающиеся неделями дискуссии, Герман Геринг также ничего не предпринимал. Но Гитлер жаждал действий, и с горсткой своих сторонников он мог навсегда поставить крест на великом деле Германской национальной революции.
В распоряжении Гитлера было 600 штурмовиков. Грегор Штрассер, который узнал обо всем слишком поздно, сумел собрать в Ландсхуте 350 человек и прибыл вместе с ними в Мюнхен. Генерал Людендорф был вообще не в курсе происходящего. Он находился в Людвигшене, куда за ним был немедленно послан автомобиль.
В этот роковой день Адольф надел фрак, на который приколол свой Железный Крест. Он рассчитывал ворваться в зал со своими людьми, пока штурмовики будут окружать здание, после чего фон Кар, даже не начав свою речь, принужден будет сдаться перед нажимом до зубов вооруженных путчистов.
– Он не может не присоединиться к нам, - говорил Гитлер Шойбнер-Рихтеру, который должен был доставить генерала Людендорфа в Мюнхен.
– Лишь только Кар перейдет на нашу сторону, остальные последуют за ним.
Убежденный в неоспоримости своих умозаключений, Адольф торжественно сел в машину и отправился в «Бюр-гербройкеллер».
На входе в пивную молодой фанатик с Железным Крестом заявил, что ему нужно поговорить с губернатором Каром, но плотная толпа отказалась пропустить его. Бледный и дрожащий, он был похож на безумца. Тем временем митинг уже открылся и фон Кар начал свою речь.
Гитлер заколебался, но отступать было уже поздно. Он прислушался.
– Очистить вестибюль, - приказал он полицейскому, дежурившему у входа. Увидев Железный Крест, тот подчинился. Через несколько минут в здание вошли вооруженные отряды. Адольф ждал их, закрыв глаза и держа руки в карманах, где у него был спрятан револьвер. Все внимание его людей было сосредоточено на нем, но Гитлер все еще не решил, что он будет делать, если переворот не удастся и триумвират власть предержащих откажется принять его сторону.
Как сумасшедший, он ворвался в зал, где три тысячи баварцев сидели с кружками пива, слушая елейную речь фон Кара. Гитлер вскочил на стул, выстрелил из револьвера в потолок и выкрикнул хриплым, наполовину севшим от волнения голосом: «Национальная революция началась!»
Одновременно в зал входили штурмовики. В результате онемевшие от изумления любители пива оказались лицом к лицу с гитлеровской революцией.
Что же все это время делала полиция?
Начальник полиции Пенер был на дружеской ноге с Гитлером и обещал тому полную поддержку. Он был занят формированием нового правительства, а доктор Фрик, его правая рука, следил за тем, чтобы силы, занимающиеся охраной правопорядка, не чинили никаких препятствий Гитлеру.
История «мюнхенского путча» хорошо известна, и мы лишь кратко коснемся последовавших событий.
Адольф приказал Кару, Лоссову и Зайссеру проследовать с ним в соседнюю комнату. Там произошел широко известный диалог, когда «пламенный революционер», чье бездыханное тело должно было быть растоптано красными еще 1 мая, на этот раз клялся, что если путч провалится, то он прострелит себе голову.
Это был волнующий момент. Гитлер приставил револьвер к виску.
– Господа, - объявил он, - никто из нас не выйдет отсюда живым! Вас здесь трое, а у меня в револьвере четыре пули. В случае моей неудачи этого хватит на всех.
Конечно, на самом деле Адольф не собирался убивать ни трех представителей власти, ни себя. В ходе суда он признался, что «Кар выглядел настолько испуганным, что на него жалко было смотреть», а сам он страдал из-за того, что приходилось «применять силу к официальным лицам».
Они были в его власти. Но были ли они ему нужны? Адольф мог действовать и без них. Однако одобрение власть имущих было важно для него, ему были необходимы аплодисменты публики. И Гитлер малодушно ухватился за первую же соломинку, которую умело подсунул ему Кар.
– Все это очень мило, - сказал Кар, - но я монархист. Я могу принять регентство, которое вы мне предлагаете, лишь как представитель монархии.
Интересные слова, обращенные к вождю революции! Настоящий революционер, конечно, обязан был арестовать своих естественных врагов - прислужников старого режима, но Гитлер был слишком счастлив и радостно поверил словам Кара, решив, что он наконец-то добился своего.
– Ваше превосходительство!
– вскричал он.
– Поймите меня. Мы задолжали императорской семье репарации, которых она была бессовестным образом лишена. Если Ваше превосходительство позволит мне, то, выйдя отсюда, я немедленно отправлюсь к Его Величеству и скажу ему, что великое Германское национальное движение исправит несправедливость, допущенную по отношению к покойному отцу Его Величества.