Гладиатор
Шрифт:
***
Иван ждал чеченца всю ночь. Он стоял на тропе перед дверью хижины, загораживая собой вход в дом.
За спиной у Ивана лежал мертвый отец чеченца. Через дыру в голове старика вытекал его мозг, орошая поле, которое руками рабов возделывала чеченская семья.
За спиной у Ивана лежал мертвый сын чеченца. Сороки, привлеченные размоченными сухарями из похлебки, бойко скакали между неподвижным чеченским пацаном и почти таким же неподвижным русским солдатом, нисколько их не опасаясь.
За спиной у Ивана лежала мертвая жена чеченца. Иван лишил
За спиной у Ивана лежало прошлое, будущее и настоящее приближавшегося к нему по тропе чеченца. И тот, едва увидев Ивана, стоявшего на тропе спиной к дому, своей дикой чеченской натурой сразу все понял.
Он стал дергать из-за спины винтовку, руки его прыгали по оружию, дрожа и не попадая туда, куда он хотел их направить. Наконец он все-таки передернул затвор и выстрелил...
Иван стоял на месте, как прежде, загораживая собой его жизнь, отделяя его от всего, что ему было дорого. Он выстрелил еще раз. И еще раз. И оба раза не попал в Ивана.
А ноги несли чеченца вперед, все ближе и ближе к Ивану, делая столкновение неизбежным. Иван стоял невредимый и страшный, и в резком свете горной утренней зари была видна его застывшая улыбка. Чеченец шел к Ивану, уже понимая, что жизнь кончилась, что он - мертвый чеченец. И хотел уже только одного: чтобы этот страшный, воскресший из мертвых русский поскорее отобрал у него жизнь и присоединил его самого к родным чеченским мертвецам... Он еще хватался за кинжал, вдруг вспомнив о его существовании, когда пальцы правой руки русского, указательный и средний, вошли в его глаза, выдавливая из глазниц струйки крови, и загорелись в его мозгу ослепительными звездами...
Русский взял его за бородатое лицо, приподнял с земли и коротким, резким ударом о косяк хижины расколол чеченцу череп. Затем стряхнул брызги крови и мозга со своих пальцев, вытер их об оборванные армейские штаны и забыл о его существовании.
***
Иван сидел на тропе, спиной к побежденным врагам, и думал о тех, кто живет в долине... К нему сзади осторожно подобрался молоденький солдатик и забарабанил по спине Ивана своими маленькими, будто детскими, кулачками, всхлипывая и причитая:
– Дурак! Дурак! Что ты сделал, дурак? Зачем? Дурак! Ты злой дурак! Что ты сделал? Зачем? Зачем? Зачем?..
Иван протянул руку за спину, перетащил бьющегося в истерике солдата, да какого, на хрен, солдата - мальчишку, вперед и посадил перед собой. Секунд десять он слушал его бессвязные выкрики, затем положил ладонь на его лицо.
Парень повсхлипывал еще немного и затих, уткнувшись в руку Ивана.
– Как тебя зовут, сынок?
– спросил Иван.
Тот что-то буркнул и резко помотал головой.
– Что? Как?
– переспросил Иван.
– Не...е... зна...а...ю...
– сквозь сдерживаемые рыдания еле ответил парень.
Иван положил ему на голову свою вторую руку.
– А чего ты расстроился?
– Ты наш... ужин... разлил... А... А они... все... мертвые. Кто нас... накормит?..
– короткие истерические вздохи сбивали его
"Зачем ему его жизнь, - думал Иван.
– Одно короткое движение, и он успокоится. Пожалеть его?
– Одна рука Ивана лежала у парня на затылке, другая - на подбородке.
– Пожалеть? Нет. Он не заслужил смерти. Он умрет сам..."
Иван снял руки с головы безымянного солдата:
– Не бойся. Иди в хижину. Там есть еда. Женщина тебя не прогонит.
Парень пару раз порывался встать и наконец ему это удалось.
– Стой. Когда поешь, уходи отсюда. На юг. Через горы.
Парень был уже у двери.
– Погоди. Запомни: Иван! Тебя зовут Иван. Прощай.
Парень скрылся в хижине...
***
...У Ивана была своя собственная квартира, где он устраивал "лежки" в таких вот экстренных случаях. О ней, кроме него, не знал никто...
Логика у Ивана тоже была своя, не понятная никому. Когда все бежали от смерти, он шел ей навстречу. И чувствовал себя в большей безопасности, чем тот, кто убегал и прятался... Крестный считал, что Иван ищет драки от избытка сил. Но и Крестный иногда заблуждался. Иван был только убийцей. И если он хотел убить, он без труда находил кандидата в покойники. Стоило только выйти на улицу и посмотреть людям прямо в глаза.
Многие тогда просто шарахались от него.
Они боялись смерти, а от него пахло смертью так, что первой реакцией человека было зажать нос. Толпа расступалась перед ним. Но вот навстречу попадался какой-нибудь самоубийца, который, сам того не ведая, упорно стремился к ней, к смерти. Он вставал на пути Ивана, и тот наконец видел свое отражение в чужих глазах. Тогда Иван поворачивался и шел в одному ему известном направлении, уводя за собой будущего покойника... И никто ни разу не выстрелил ему в спину, не всадил нож, не сломал позвоночник мощным, хорошо рассчитанным ударом.
Смерть требует уединения. Уведя человека, завороженного смертью, подальше от лишних глаз, Иван останавливался и поворачивался к нему лицом. С этой секунды шансы их как бы уравнивались. Иван предоставлял ему возможность первым напасть и попытаться убить: давалась одна попытка... Но пока никто ни разу не использовал эту попытку как следует. Движение уходящего с линии огня Ивана всегда на долю секунды опережало выстрел и ответный выстрел противника. А после первого выстрела незамедлительно раздавался второй - ответный... Смерть не ходит дважды одной и той же дорогой.
Когда же Иван раздумывал или не хотел убивать, ему стоило лишь опустить глаза, спрятать их блеск, смотреть себе под ноги - и он сразу же становился незаметным в толпе, растворялся в море москвичей-обывателей.
...Глядя себе под ноги, Иван не спеша двигался со скоростью людского потока по Садово-Кудринской. Он добрел до площади Восстания и свернул к высотке. Зайдя в продовольственный магазин, купил хлеба, колбасы, сыру, желтую пачку "Липтона". Затем поднялся на лифте на свой восемнадцатый этаж.