Глиф

Эверетт Персиваль

ах, когда-то, милый Боже, вновь сомкнётся этот круг? [248]

Отец Чакон вернулся в комнату, напевая: «В клубе Ми – в клубе Ки – Микки Ма-у-са». Он встал у меня в ногах и принялся меня разглядывать. Я посмотрел на закрытую дверь у него за спиной.

– Твои новые родители спят в сарае, на заднем дворе. Я им сказал, что здесь, со мной, тебе будет теплее.

отрыв симулякра

248

Старинная

американская песня о похоронах матери, в 1920-х гг. записанная кантри-группой «Семейство Картер», а впоследствии и десятками других исполнителей.

После короткой и огорчительной заправки в Стратегическом авиационном командовании полковник Билл облетел всю центральную и южную Калифорнию, надеясь обнаружить своего ребенка. С двадцати тысяч футов, конечно, ничего не было видно, а с пятнадцати тысяч над улицами Лос-Анджелеса и Лонг-Бича – он сделал пару кругов – люди смотрелись муравьями (впрочем, для него они и были муравьями), но ребенка он не нашел. Чуть не столкнувшись с несколькими пассажирскими авиалайнерами и транспортным вертолетом, полковник Билл приземлился на военно-воздушной базе в Марче. Оттуда он покатил на своем «хаммере» к филиппинскому кафе неподалеку, в Морино-Вэлли, где взял яблочные оладьи и чашку черного кофе. Он разглядывал всех входящих посетителей. И от нечего делать болтал с хозяином – своим знакомым.

– Не знаю, где начать, Фердинанд, но почему бы не здесь, – сказал полковник Билл.

– Что ты ищешь? – спросил Фердинанд.

– Не могу сказать.

– Ал, секрет? У меня много секретов, и тут, и дома, в Маниле. Ты знаешь, что однажды меня обвинили в убийстве?

– В убийстве? Врешь?

– Не вру, – сказал Фердинанд. – Думали, я убил одного человека. Человек был враг моего отца. Дело было в тридцать третьем году. Но судили меня только в сороковом.

– Семь лет? И что, все это время ты сидел?

Фердинанд рассмеялся:

– Нет-нет.

– Значит, тебя отпустили. – Полковник Билл откусил оладью, Фердинанд кивнул. – Это ты убил?

Фердинанд рассмеялся:

– Меня отпустили.

Полковник Билл тоже усмехнулся.

– Когда я здесь, я ужасно скучаю по Филиппинам. – Фердинанд налил себе кофе и сделал глоток. – Понимаешь ли, там меня считают героем. Я возглавлял антияпонское сопротивление во Вторую мировую, знаешь. Участвовал в Батаанском марше смерти. [249]

249

После взятия японцами в 1942 г. филиппинского полуострова Батаан около 10 000 пленных филиппинцев и американцев погибли от жестокого обращения при перегоне в лагерь.

– Сраные япошки.

Фердинанд кивнул.

– Ты много повидал, – сказал полковник Билл. – А теперь у тебя кафе и президентство.

– Да, и двести тридцать семь миллионов долларов. Люблю Америку.

Оба засмеялись.

* * *

Мелвин покачал головой.

– Подождите, я не понимаю, – сказал он. – У вас двенадцать ученых степеней на двоих, и вы ничего не придумали, кроме как разбить своей черепушкой ему лицо?

– Но ведь сработало, – сказала Штайммель.

– Так что вы хотите со мной сделать? – спросил Мелвин.

– Еще не решила. Но помни, Мел,терять нам нечего.

– Я учту.

Дэвис расхаживала по ковру перед окном.

– Штайммель,

я не знаю, как быть. Понятия не имею, как мы найдем ребенка. Этот ребенок – знак, а я не могу отыскать его даже в своем метаперцептуальном поле. – Дэвис начала оседать. – А теперь я потеряла и Рональда. Он был хороший подопытный. Рядом с ним Уошо [250] казалась грызуном.

250

В конце 1960-х американские психологи супруги Гарднеры впервые научили обезьяну – шимпанзе Уошо – говорить. Использовался язык глухонемых. За пять лет она усвоила 160 знаков, умела составлять фразы, объяснять новые понятия и ругаться.

Штайммель оскалилась:

– Та обезьяна не разговаривала. Это был феномен Умного Ганса, [251] сама знаешь.

– Неправда! – крикнула Дэвис.

Мелвин усмехнулся.

– Над чем смеешься? – спросила Дэвис.

– Над вами.

– Скажи мне, Мелвин, что за фильмы ты пишешь? – спросила Штайммель с поддельным интересом.

– Я пишу боевики.

Штайммель улыбнулась и кивнула:

– Ясно. Ты пишешь эти дерганые, нудные, антиобщественные, низкопробные целлулоидные подтирки. Ну а я фотографирую идеи.

251

Дрессированный конь по кличке Умный Ганс в конце XIX – начале XX в. «решал» сложные арифметические задачи и отстукивал правильный ответ копытом. Позднее выяснилось, что наблюдательная лошадь просто реагировала на бессознательные сигналы экспериментаторов (движение бровей, задержку дыхания и т. п.).

Дэвис насмешливо фыркнула:

– Да, Мелвин, тебе только фильмы о рыбах снимать. Как нам найти одного конкретного ребенка среди двадцати миллионов человек?

– Во-первых, судя по вашим рассказам, ребенок не среди двадцати миллионов человек. Ваш ребенок в руках у какой-то невероятной правительственной службы. Какое-то секретное шпионское общество держит вашего ребенка в каких-то тайных яслях.

– Пристрелить его, а? – спросила Штайммель у Дэвис.

– Он прав, – ответила Дэвис. – Наверно, они запрятали сосунка в какую-нибудь ракетную шахту.

– Можете уйти, когда захотите, – сказал Мелвин. – Я не стану звонить в полицию. Обещаю. Просто уйдите – и я скажу, что никогда вас не видел. Пожалуйста.

– Хватит просить, Мелвин, – огрызнулась Дэвис. – Вот почему я тебя бросила. Ты вечно просишь. Просишь секса. Потом просишь меня остановиться.

– Это я тебя бросил, обезьянья манда, – сказал Мелвин.

– Мечтать не вредно, – ответила Дэвис.

– Ну все! – Мелвин встал. – Обе – валите из моего дома, немедленно!

Штайммель и Дэвис переглянулись и рассмеялись.

мост

БОГ: Ролан, ты думаешь, разумно было засунуть пенис той молодой аспирантке в вагину и двигать им туда-сюда?

БАРТ: Так было нужно. Мой пенис – расширение, не меня, но самого значения моих слов, моих следов на каждой странице, будь то письмо или произвольные пометки. Ты знаешь, я француз.

БОГ: Просто Дуглас так рассчитывал на ее постоянное обожание.

БАРТ: Я ничего не мог поделать. Если б мой пенис не был в ней, где бы он был? Если не там, то где? Мой пенис, данный тобой инструмент, расширение тебя, в конце концов, тебя и двух других сторон треугольника. Благолепие.