Глиссандо
Шрифт:
— Нет, — усмехается Лекс, слегка пожимая плечами, — Тогда Адель не родилась бы. О чем вы говорили?
Я слегка закатываю глаза, полностью игнорируя факт нахождения моей бывшей в одной машине с нами, как в принципе и Лекс, отмахиваюсь.
— Это неважно. Забей.
Важно, конечно, но я решаю, что пока все это можно опустить под сноску. Лекс слишком волнуется, и если я вывалю на него всю информацию, которую узнал от Лилианы, даже не смотря на ее прозрачность, рябость и вполне возможную квадратную степень, отец его прочитает. Зачем нам нужны лишние проблемы? К тому же я и сам
— Как ты? — тихо спрашивает брат, снова руша тишину и мою задумчивость.
Хочу сказать, что «нормально». Обычно, когда люди спрашивают, как у тебя дела, они не хотят слышать правду. Им подавай «нормально», чужие проблемы не нужны никому, но я знаю, что Лекс не такой. Ему не нужно вранье, ему правду подавай, а что мне сказать? Что я себя не чувствую? Очевидно, по-моему.
— Интересно, что ему надо? — спрашиваю сам, отвечая тем самым и на заданный мне вопрос.
Я. Не. Хочу. Об этом. Говорить. Точка.
Может быть, когда-нибудь, но сейчас я ставлю на этом точку, выделяя жирным шрифтом главное: я не хочу об этом говорить. Потому что не знаю как.
Тем временем дорога уводит нас вперед. Фары освещают ее так ярко, что можно разглядеть каждый бугорок на обочинах, но я не разглядываю то, что снаружи, я слишком погружен в себя.
Интересно, когда впервые я понял, что ненавижу своего отца? После какого удара? И даже не направленного на меня, это я точно знаю. Я стал ненавидеть его не за жестокость ко мне, а за жестокость к маме.
Как он мог делать с ней все это, если он ее действительно любил? Хан был его другом, я его только потом узнал. Видел когда-то давно-давно, еще в совсем юном возрасте, поэтому плохо его помню, но когда отец уехал в Новосибирск, у меня появилась возможность порыться в его кабинете и найти старую, армейскую фотографию. На ней отец совсем молодой и сидит у костра, а рядом точно Хан, его сложно с кем-то перепутать.
«И он говорил с такой уверенностью, что отец любил маму…»
Забавно. Хан был абсолютно уверен в своих словах, да и я, что скрывать, это знаю. Наверно. Рыться в чужих отношениях — дело гиблое, знаю, но отец всегда когда выпьет лишнего, говорит только о маме. Говорит много. С нежностью, с печалью, грустью. Тогда как ты, черт тебя возьми, мог так над ней издеваться? При этом вполне логичном вопросе, мой мозг подбрасывает сцену, за которую я себя ненавижу. Говорят, что дети всегда выбирают два пути: либо они становятся похожими на своих родителей, либо становятся полной их противоположностью. Я давно решил следовать другому от отца полюсу, потом только понял, что все это были лишь слова. Решающая точка, как ни крути, поставлена была в маминой гостиной, когда моя ладонь пришлась на щеку Амелии.
Сам удар, если честно, стерся из памяти. Меня так взбесили ее слова, просто вывели, спустили с рельс, наложилось и то, что вся правда вскрылась так неожиданно. Я к этому не был готов. Абсолютно. И ее этот взгляд…я-тебя-никогда-не-прощу; больной взгляд; раненный. Слова, режущие на части плюс мой бесконечный стресс, страх за родных, страх провала, равно воплощению моего личного, самого кошмарного страха. Я повторил
Испугавшись, я дал слабину, и теперь всю жизнь буду ненавидеть себя за эти несколько секунд, когда я не смог удержать себя на поводке. Это моя самая ужасная ошибка, которую допустил ни кто-то другой, а именно я. Не сдержался, потому что не умею сдерживаться. С ней пришлось учиться контролю и очень-очень быстро, ведь женщина, которую я выбрал, сама не умела сдерживаться. Кто-то же должен был, а в этот момент никто не смог. И я помню, как она сидела на полу в моих ногах, как держалась за щеку и смотрела на меня с таким…неверием. Удивленный, маленький, глупый котенок, которого ни разу, спорю на что угодно, не брали за шкирку и не били газеткой. Нет. Как бы она не кичилась, чтобы не говорила Лили, Амелия не привыкла к грубости и боли. Человек, которого били всю его сознательную жизнь, точно это определит, чтобы ему не вешали на уши.
Я был ее первым. Во всех смыслах, и если другие мне очень даже нравились, этот нет. Все, что я чувствовал — это дикое омерзение, ненависть и вину. Я был виноват перед ней, и я бы хотел заслужить ее прощение больше всего на свете, а отец что же? Он был на моем месте сотню раз, видел тоже, что и я, но продолжал делать с мамой то, что он делал. Разве это любовь? Я по себе знаю, что нет. Потому что я бы ни за что в жизни этого не повторил, потому что вряд ли смог бы выдержать этот взгляд еще хоть один раз, а он мог. Повторял, как заведенная игрушка. Снова и снова.
— Эм…а что происходит?
Снова меня вырывают «из себя», и я пару раз моргаю, переведя взгляд со своих рук в лобовое, откуда открывается действительно странная картина. Все датчики движения работают, освещая территорию дома отца и Насти, как будто это спортивное поле, на котором сейчас пройдет кубок по футболу. Перед домом как раз собрались болельщики, только выглядят они странно. Все в черном, накаченные, высоченные шкафы и с жуткими рожами, на которых жирным капслоком написано: УБИВАТЬ.
Мы с Лексом переглядываемся, выгибаем брови, и тут то голос подает наш пассажир. Лили придвинулась ближе, теперь была между нами, а потом прошептала.
— Это армия…
Я клянусь чуть не прыснул, что за пафос?! Скептически смотрю на свою бывшую, но она вся побелела, пугливо сжалась, а когда коротко ответила на мой взгляд, я понял, что она не шутит и не прикалывается.
— Что за хрень?! — начинает Лекс, но я не даю ему договорить, а выхожу.
Какой смысл лить воду с одного кувшина в другой, когда все ответы находятся в доме? Это же логично. Я стараюсь сейчас следовать именно по пути логики, исключая все возможные чувства, чтобы быть хотя бы на пару десятков процентов трудоспособным или хотя бы передвигаемым. Короче отметаю все метания, засовываю руки в карманы пальто и иду к входу, как раз в тот момент, когда машина Марины останавливается неподалеку, а за ней въезжает Миша.