Глубинка
Шрифт:
— Извиняюсь, разговоров не ведем, — отозвался Гошка. — Болтаем исключительно про международное положение.
За стенами палатки прохрупал снег, отдернулся полог. В ярко-белом прямоугольнике входа черно запятнила фигура Женьки.
— Как жизня без меня? — спросил он, обстукивая сапоги.
— В духе и свете, — ответил Гошка. — Лежим, работаем на мир.
— Мо-лод-цы! — похвалил студент.
— Что там? — Харлампий ткнул рукой в брезент. — Опять смежит?
— Ага. — Женька задернул полог. — Снежком начинает пробрасывать.
Чавкая
— Убери, — потребовал Гошка.
Харлампий зажмурился, пристыдил:
— Как тебе не жалко их, как только рука поднимается.
Женька поставил малокалиберку в угол, вышел и скоро вернулся без птицы. Сергей брезгливо смотрел в мутное оконце, за которым начали мельтешить снежинки. Стало еще сумрачнее. Временами по брезенту щелкало, будто кто швырял бекасинником, и тогда через жестяную разделку в верху палатки влетала снежная крупа. Она сеялась на печь и шипела, припорашивала головы, таяла.
— Сыпь, родной, давненько не было, — смахивая с кудрей мокрые бисеринки, сквозь зубы процедил Гошка. — Июнь сейчас или октябрь?
— Действительно, ничего не разберешь. — Сергей сунул тетрадь под спальник. — Все перепуталось.
Сергей ушел взглянуть, как там погода, не задурила бы надолго. Женька достал шахматную доску, громыхнул фигурами. Гошка согласно кивнул, и Женька тут же скинул сапоги, забрался к нему на спальник.
Оранжевые блики от разгоревшейся печи прыгают по полу, потрескивают смолистые поленья. Гошка берет в руки по фигуре, прячет за спину. Студент не любит играть черными и молчит, пытливо заглядывает в лицо Гошки, пытаясь отгадать по глазам, в какой руке у него белые.
— Левая! — Он схватил его за рукав: — Кажи!
Гошка разжал кулак, засмеялся. Женька закатил глаза, простонал:
— Ну невезу-уха. Все время черные!
Через полчаса вернулся Сергей. Он подсел к столику Харлампия мрачный, вытряхнул на ладонь из флакончика таблетку пирамидона, положил в рот.
— Сейчас с рабочими разговаривал.
— О чем же?
— Не верят, что тут когда-нибудь начнем работы. — Сергей хрустнул таблеткой, поморщился. — Я вот о чем подумал: нам не справляться надо — прилетит вертолет или не прилетит, а требовать его. Разумнее будет перебраться с этого участка на другой и начать работы. Здесь неизвестно сколько прождем.
— Легко ты рассудил, — укорил Харлампий. — Нас на другой участок до тех пор не перебросят, пока этот не оценим. Кому хочется расходы по лишней транспортировке на собственную шею принимать? Никому. Стало быть, подождем. Вон на соседних гольцах снег уже сошел.
— Они ниже нашего, — возразил Сергей.
— Выше, ниже!.. Чего теперь-то шумиху поднимать? Надо было на базе паниковать, упираться. — Харлампий перебросил бумаги
— Гошка протестовал.
— …а теперь, задним числом, крик поднимать не стоит. На базе не хуже твоего знают о нашем положении.
— Странно все это. Майский план сгорел, июньский горит, никакой отчетности им не шлем, а руководству хоть бы хны. Почему ни разу не прилетят, не глянут своими глазами? Ведь не все же время нет летной погоды! — Сергей отодвинул плошку к начальнику, сказал, глядя в его высветленные глаза: — Я десять лет в экспедициях и всякого насмотрелся, но, чтобы пятнадцать человек в течение сорока дней били баклуши, такого видеть не приходилось. Возможно, в вашей экспедиции такое в порядке вещей, я не знаю, я человек новый, но… головотяпство это, вот как называется!
— Ну и по-другому можно назвать, — мягко заговорил Харлампий. — К примеру — стечением обстоятельств. По-всякому можно назвать, но все это будут голые слова, а вот две тысячи кубов канав выкопать надо, это факт, вот он, в бумагу вписан. А где прикажешь копать?.. Здесь! Снег сойдет и нажмем, дадим план. Попутно пойдет съемка, то да се, перекроем кое-что, выкрутимся. — Он оттолкнул плошку назад к Сергею, приказал из потемок: — Не паниковать. Будем ждать, пока оголится земля.
— Мы, ИТР, подождать можем, но какой смысл держать канавщиков? — не сдавался Сергей. — Пусть развезут их по другим отрядам, где их можно использовать. Временно. Ведь отдачи от них никакой. Один ропот.
— Я это понимаю. — Харлампий поправил фитилек коптилки. — Вот сижу, дни им актирую, нарядики выписываю в счет будущих заработков. Проведу каждому авансом по триста рублей, и ропот утихнет. Начнем работы — удержу разницу.
— Это в перспективе, — все больше мрачнея, ответил Сергей. — И бог знает в какой еще.
— Ты на своем не стой, Сергей Иванович, не упрямься, — набычившись, с заметной угрозой предупредил Харлампий. — Ну, потребуем вывезти рабочих. А какие разговоры по базе пойдут, тебе известно?.. Скажут, не справился Ползунов с обязанностями, отвык от полевых условий. Допускаю — снимут меня. Но и ты, как геолог отряда, слетишь. Не знаю, как тебя, а меня такая перспектива не манит. Так что, Сережа, пусть будет все как есть, а начнем кубы выдавать, покажем — справляемся с обязанностями или нет.
— Да, но время упущено, и понимаешь, — Сергей пошевелил пальцами, — дух из рабочих вышел.
— Ну, хватит! — Харлампий пристукнул ладонью. — Я сказал — рубли от них не уйдут. Я не дерево какое-нибудь, понимаю, всем надо есть.
— И пить! — подсказал Женька, водя над доской ферзем.
— И пить! Да! — Харлампий развернулся к шахматистам. — Прошу не вмешиваться в серьезный разговор!
Сергея снова начал донимать зуб, он кривил лицо, с шумом подсасывал воздух, потом решительно поднялся, подошел к ребятам.