Гнев
Шрифт:
Садао всем телом сразу повалился в высокую траву. Казалось, он утопает в ней. Он лежал на спине и с удовольствием потягивался. Затекшие ноги, плечи и грудь отдыхали. Только в голове были какие-то неясные горячие мысли, причинявшие боль.
«Нет уже больше этого маленького смешного Танаки, такого веселого, хорошего товарища. Нет и Кухара. Какой был здоровяк! Даже унтеры опасались его. Не стало и бывшего студента Ватару, славного человека, умного советника в солдатских делах. Значит, они были коммунистами! Иначе и не могло быть. Они всегда говорили справедливые слова. Не они ли советовали солдатам держаться всем вместе, рука за руку? «В этом сила», говаривал Ватару».
Садао глубоко
Если сказать по правде, так это просто случайность, что он, Садао, еще не коммунист. Этот старый дурак майор плел какую-то чушь о компартии, о том, что ее не может и быть в Японии. Какой дурак! Вот он, Садао, докажет ему обратное и при первом же случае вступит в эту партию народа. И почему это он так долго колебался?
— От глупости, конечно, рядовой Садао, — громко сказал сам себе солдат. — Вы не понимали еще, что значит политическая организация единомыслящих, готовых к тяжелой и упорной борьбе. Вы думали, что вашего сочувствия этим людям будет достаточно. А теперь вот, пожалуйста, посмотрите, что получилось! Три солдата, три прекрасных товарища, три коммуниста погибли за ваше собственное дело, ради вас и миллионов других, подобных вам…
Садао в ярости ударил кулаком по земле и встал на колени. Сидя невдалеке на корточках, на Садао посматривал его друг Тари.
— Ты чего пялишь глаза, как унтерская жаба? — зло крикнул ему Садао.
— А ты потише, зайчик, потише! Здесь столько охотников, и все норовят к обеду получить кусочек жареного мяса.
Садао опять повалился в траву ничком и застыл так, будто заснул. Тари был прав. Надо быть поосторожнее. Так и до беды недолго. И улыбка унтера, сладкая сейчас, окажется потом страшнее зубов дракона.
Тари прилег на бугорок рядом с Садао. Это был здоровый малый, спокойный и рассудительный. Он был приятным человеком, таким, какими бывают верные товарищи. В батальоне его прозвали «силачом-демократом» за то, что он был необычайно силен и всегда говорил солдатам, не то посмеиваясь, не то серьезно, что все люди одинаковы, родились без всяких различий и равны во всем.
— Что генералы, что солдаты — все сделаны из г…, — частенько приговаривал Тари.
Эту дурь выбивали из него однажды несколько унтеров сразу, предварительно скрутив его крепкими кожаными ремнями. Тари и после этого говорил то же самое, демонстративно не сдаваясь унтерам.
— Побои проходят, — сказал он как-то товарищам, — а мысли остаются. Надо отрубить голову. Ну, тогда, конечно, никаких мыслей, беспокоящих господ унтеров, больше не будет.
Он любил Садао неясно, как можно любить брата. Ему нравился ясный ум и острый язык этого маленького солдатика. К тому же они были и земляками. А в городе до войны некоторое время работали на одном заводе. Но подружились они только в армии. Это была удивительная дружба. Пулеметчик Садао и пулеметчик Тари всегда были неразлучны. Даже в бою они держались вместе, один неподалеку от другого. Это были настоящие товарищи.
— Тари, — прошептал Садао, — я решил вступить в коммунистическую партию. Что скажешь?
— Я давно уже хотел тебе сказать об этом, Садао, — помолчав немного, ответил Тари. — Мне, откровенно говоря, не нравилось, что ты так долго решал.
— Ну, так теперь уже решено.
— Это большое дело. Садао. Такие люди, как ты, нам очень нужны. И я рад тому, что у тебя не осталось больше сомнений. Я сообщу о твоем желании в комитет.
Тари соскользнул с бугорка и крепко пожал руку Садао.
— Теперь будет еще труднее. Только теперь начинается настоящая борьба, — тихо сказал он.
К беседующим друзьям подошел
— А хорошо сейчас, должно быть, в Японии! Вечерком греться, сидя у хибати [23] , или, еще лучше, зайти в чайный домик. Девушки играют на сямисэне [24] , нежно поют, а ты лежишь на цыновке и мечтаешь.
23
Хибати — печка в виде ведра, наполненного углем.
24
Сямисэн — японский трехструнный музыкальный инструмент вроде домры.
— Для этого надо иметь много денег, — быстро сказал Садао. — В такой домик нашего брата и на порог не пустят. Нам — что попроще да подешевле. Так, чтобы и любовь, и музыка, и песни — всё за пятьдесят сен [25] . Не правда ли, Нару?
— Пулеметчик, видно, человек богатый, — ухмыляясь, ответил Нару. — Он ходил, наверное, до армии в чайные домики, где сразу расходуют не меньше пяти иен. Я знаю такие домики в Токио, в квартале Иосивары [26] : бывал там.
25
Сена — мелкая японская монетка.
26
Иосивара — район Токио, где сосредоточены так называемые чайные домики.
— Значит, и ты человек богатый, — подхватил Тари. — А я-то думал, что ты бедняк бедняком, нищий, как люди из касты эта [27] .
Простоватый с виду солдат Нару был нелюбим в батальоне. Солдаты избегали его общества, презирали и в то же время боялись его. Он был злым духом, который поселяется обычно в казармах и живет там припеваючи. Среди солдат этот «дух» выполнял функции глаза и уха начальства, соглядатая, все подмечающего и обо всем доносящего. Нару отдавался этому делу целиком. О нем говорили, что он неудачник, сменивший десяток профессий, что жена, которую он будто бы по-своему безумно любил, повесилась в безысходной тоске… Но никто из солдат толком не знал его прошлой жизни. И один только Ватару, расстрелянный сегодня утром, предупредил как-то солдат, сказав о Нару, что он полицейский агент, переведенный в армию для слежки за солдатами.
27
Эта — так называемая бесправная, унижаемая и угнетаемая в Японии каста, насчитывающая до трех миллионов человек.
Нару подлизывался к солдатам, пытаясь втереться в доверие к ним. Но, как и все нечестные, неискренние люди, он часто сам выдавал себя. Его неумеренное, нахальное любопытство вызывало настороженность. Его маленькие зеленые глазки и тонкие руки внушали отвращение. Молоденьким солдатам он всегда рассказывал гнуснейшие истории о женщинах, героем которых, конечно, был он сам. Иными словами — Нару обладал мерзкой полицейской душонкой, облаченной для маскировки в солдатский мундир.
— Вот вы презираете меня, ребята, верно? — с таинственным видом начал Нару. — Да, да, презираете, и не отнекивайтесь. Я ведь все это вижу, — и он сделал рукой широкий жест, как бы отклоняя протесты солдат. — А я вам такую новость хочу сообщить, что ахнете!