Гнездо
Шрифт:
Персонал «двадцать второй» состоял из нескольких офицеров-наблюдателей, надёжных и компетентных. Они контролировали жизнь заключенных, находясь в удаленном от тюремных камер и защищённом противоментальными экранами модуле. Остальные обязанности создатели объекта возложили на киборгов и роботизированные системы, чьи позитронные мозги не подвластны ни телепатам, ни менталикам. Камеры для допросов здесь также роботизированы, а надзирателям запретили вмешиваться в действия автоматики, если в этом не возникало особой необходимости. Имена и фамилии заключенных не объявлялись. Надзиратели знали их только по номерам.
Пока был жив Туре Шактири, почти все из двухсот сорока камер объекта «двадцать второй» имели жителей. Процедуры дознания в те времена проводились почти каждую неделю. Но после отстранения от власти Дома Ойзеле новый монарх приказал освободить
Этим узником была Фатима Фэрфакс. Если бы кто-то из знакомых увидел её теперь, то он, видимо, не сразу узнал бы ту жизнерадостную девушку из аристократической семьи, считавшуюся среди холостых офицеров Второго флота едва не самой желанной партией, ту упорную яхтсменку, камер-корнета с перспективой придворной карьеры. Между мягкими серыми стенами экранированного от всех видов излучения помещения медленно умирала женщина неопределенного возраста, лишённая имплантатов, коммуникаторов, одежды, волос, любой информации извне и острых предметов. Дважды в день она получала из специального устройства синтетическую пищу и воду, которую конденсировали от испарений и испражнений её собственного тела, очищали, минерализировали и снова давали ей пить. Другое устройство периодически осуществляло тотальную эпиляцию её тела. Столь тотальную, что ни один волос на нём не мог вырасти длиннее миллиметра. Постоянный тусклый свет сводил на нет все попытки Фатимы сориентироваться во времени, а все её попытки к кому-то обратиться встречали постоянное молчание и гасли в немой тишине. Она считала время по приемам пищи и знала, что с момента заключения прошло уже несколько месяцев.
Она дважды пыталась убить себя голодом, но каждый раз работы начинали кормить её принудительно. Эта процедура мало чем отличалась от безжалостного насилия, и заключённая номер три тысячи восемнадцать оставила эти безнадёжные попытки.
Допрашивали Фатиму ещё на Кидронии. Когда её арестовали, она почти без принуждения подтвердила все обвинения и рассказала дознавателям Джи Тау всё, о чем те её спрашивали. Предусмотрительный отец - судья Фэрфакс - объяснил ей, что в случае ареста отпираться дознавателям не стоит. Выдержать фармакологические пытки и психозондирование, говорил ей отец, человеческая психика не может, и лучше сохранить здоровье. Которое, как предполагал судья, при изменении политических обстоятельств ещё может пригодиться. Единственное, чего он не смог предусмотреть, так это болезненной мстительности последнего монарха из Дома Ойзеле, который в последние месяцы своего правления начал бояться собственной тени и искать предателей среди ближайшего окружения. Перед тем как заключить Ферфакса-отца в недрах объекта «22», ему показали многочасовые записи со сценами причудливых изнасилований его младшей дочери. Сама Фатима так и не поняла, зачем её отдали на растерзание стаи бритоголовых клонов. Она думала тогда, что отходит к предкам. Однако какая-то внутренняя сила остановила её на той скользкой грани, с которой одинаково легко соскользнуть как в жизнь, так и в смерть.
Через две недели после ареста Фатиму погрузили в компенсационный сон, а пришла в себя она уже на «двадцать второй». Она догадалась, что её перевезли куда-то далеко от Кидронии, а шестое чувство подсказало, что вокруг - безлюдное, насыщенное недружественной техникой пространство, а за ним - бесконечность космического вакуума. На объекте создавали минимальную искусственную гравитацию, но при желании Фатима могла допрыгнуть до высокого потолка. Сначала она пыталась восстановить физическую форму, но за несколько недель прекратила упражнения и погрузилась в затяжную депрессию. Она поняла, что впереди у неё долгие годы - если не десятилетия - пребывание между серыми мягкими стенами.
Затем Фатиме начало сниться детство. Прогулки по аврелианскому имению, обучение в престижной школе для потомков аристократических домов, семейные ужины и завтраки, первая любовь и первые шаги к светской жизни. Один из снов повторялся чаще. Он воспроизводил реальное событие. Один солнечный день, когда дочь главного судьи Второго флота отдыхала под деревьями в родовом поместье. Под адаптированными к климату и почве Аврелии земными липами, которыми отец приказал окружить садовую беседку. Бездумные, наполненные светом и ленивой жарой,
От пищевых ритуалов существа, известного как Adelma polaria bipunctata, её спасла охрана. Фатиму немедленно доставили в военный госпиталь. Там обнаружили характерные плазмогенные поражения и полное уничтожение регистрирующего имплантата. Три месяца девушка не чувствовала ног, но со временем все функции восстановились, а ожоги на подошвах почти не оставили шрамов. Тогда Фатиме показалось, что часть энергии молнии осталась жить в её теле. Обычно равнодушная к сексу, она после нападения Адельмы стала стремиться к новым чувственным впечатлениям и менять любовников раз в неделю. Её красота расцвела, тело приобрело выносливости и искало пограничных приключений и напряжений. Она почувствовала странное желание властвовать над событиями и вещами. Она стала неутомимой, жестокой и требовательной. Клонки-служанки теперь пытались не попадаться на глаза младшей дочери судьи. А те, которым это не удавалось, ходили в закрытой одежде, пряча следы от её кожаной плети.
«Наша мечтательница Фати становится настоящей Фэрфакс» - не мог нарадоваться этим переменам отец. В его представлении имперская аристократка должна была быть именно такой - суровой обладательницей и бесстрашной амазонкой. Харизму юной Фэрфакс заметили обладатели Аврелии. Сам лорд-премьер начал приглашать Фатиму на вечеринки и охоты. Девушка с внешностью ангела удивляла лордов безжалостностью к зверям и опытностью в постели. Ею заинтересовались режиссёры императорских развлечений. Неожиданное даже для лордов назначения Фатимы Фэрфакс камер-корнетом открыло ей перспективу достижения важной придворной должности.
«Какая полезная Адельма!
– шутил тогда её отец.
– Надо всей нашей молодёжи порекомендовать плазменно-струйную терапию».
Судья добился перевода дочери на Кидронию, где камер-корнет стала флаг-офицером Атлопатека. Тогда же Тэна ввела сестру в элитный круг мастеров ринга Второго флота. Фатима чувствовала, что в боевых искусствах она никогда не достигнет чемпионского уровня сестры или даже мастерских умений Найги Палангус. Но «огненный поцелуй» молнии открыл ей радости боевых мистерий. Она почувствовала себя безжалостной Валькирией из древних легенд. На прикосновения к холодной стали, в пахучей коже ремней и напульсников тело Фатимы отзывалось яркими вспышками наслаждения. её возбуждало сочетание оружия и наготы. Ей нравилось вооруженной и нагой - под оценивающими, завистливыми и похотливыми взглядами - выходить на очередной поединок. Нравилось впадать в боевое неистовство, отпускать на волю инстинкты охотника и зверя, калечить и убивать. А ещё ей нравился запах крови. Вражеской и своей. Теперь след «огненного поцелуя» представлялся Фатиме горячим красным цветком, который ни на минуту не засыпал в её теле, не давал погаснуть её внутренней силе, заставлял жить и стремиться к мести. Иногда ей казалось, что цветок говорит с ней, шепчет на непонятном языке. На языке древних воинов, поэтов и пророков. Произнесенные слова запечатлелись в памяти, и твердая, как вооруженная сталь, уверенность наполняла заключенную аристократку: придет время, когда она будет общаться языком неувядающего цветка, что тихо рос в её теле. Придет время - и она мечом напишет слова языка воинов на телах убийц её родных и друзей.
Придет время.
Приказ о допросе заключенного номер три тысячи восемнадцать был получен надзирателем дежурной смены, капитаном третьего ранга Корхого. Процедура допроса предусматривала длительную подготовку, поэтому Корхого немедленно распорядился о перемещении заключенного из камеры в процедурный блок. Хотя инструкция не рекомендовала надзирателям лично контролировать перемещение и подготовку к дознанию, но допросы на «двадцать второй» стали настолько редкими, что Корхого не удержался от соблазна.