Гнилые болота

Шеллер-Михайлов Александр Константинович

Послднія слова Носовичъ произнесъ такимъ уморительно-плачевнымъ голосомъ, что мы вс, смущенные началомъ его рчи, разсмялись; но въ этомъ смх слышалась стыдливая сдержанность.

Мысль: какой я дуракъ! — промелькнула въ каждой голов.

Носовичъ сошелъ съ каедры, поднялъ брошенную имъ на полъ тетрадь и стряхнулъ съ нея пыль своимъ рукавомъ.

— И вс сочиненія, написанныя вами, почти таковы, нкоторыя еще хуже, — сказалъ онъ уже совершенно серьезнымъ и немного грустнымъ тономъ. — Между тмъ, нкоторымъ изъ васъ 16, 17, даже 18 лтъ, вы уже два года пишете статьи на учительскія темы. Чему же васъ учили! Какъ развивали?.. Вамъ въ слдующіе два года придется поработать надъ собою, иначе вы вступите въ жизнь на жертву пройдохъ, которые поймутъ вашу неразвитость. Авось, что-нибудь успемъ сдлать. Хотите, чтобы я прочелъ вслухъ и другія сочиненія? — спросилъ онъ, помолчавъ немного.

— Нтъ! нтъ, г. Носовичъ! — раздалось со всхъ сторонъ. — Мы лучше постараемся написать новыя сочиненія.

— Пишите, — сказалъ Носовичъ и сталъ раздавать тетради.

— Кто теперь президентъ во Франціи: Кавеньякъ, или Луи-Наполеонъ? — насмшливо спросилъ онъ у Воротницына, отдавая тому тетрадь.

— Я этого не знаю, — съ недоумніемъ отвчалъ Воротчицынъ.

— Скажите,

пожалуйста! а я совсмъ думалъ, что вы политикой занимаетесь. Странно, очень странно! — балаганилъ Носовичъ, покачивая головой. — И не занимайтесь ею; познакомьтесь съ окружающею васъ жизнью, тогда вы увидите, что политика выденнаго яйца не стоитъ. Право, такъ!

— Я ею не занимаюсь, вдь я вамъ сказалъ, — обидчиво промолвилъ Воротницынъ.

— А мн кажется, что вы скрытничаете. Знаете, почему?

— Нтъ-съ, не знаю-съ, — дерзко отвтилъ Воротницынъ.

— Нтъ-съ, не знаю-съ, — передразнилъ его Носовичъ. — Слушайте же. Ваше сочиненіе можетъ быть хоть сейчасъ напечатано въ любомъ русскомъ журнал; но оно положительно дурно. Изъ него видно, что вы много, слишкомъ много читали; но кто-то преусердно выбиралъ для васъ книги, похожія, какъ дв капли воды, одна на другую, и посадилъ въ вашу молодую голову дряхлаго старикашку съ разбитыми ногами. Онъ подсказываетъ вамъ то, что вы должны, по его мннію, говорить, водитъ вашею рукою, когда вы пишете. Старикашка, должно-быть, былъ великій гршникъ, ибо онъ только и хлопочетъ, что о прощеніи, и, по всей вроятности, богатъ, ибо всхъ уговариваетъ примириться съ разными гадостями. Молодые люди не додумываются до такихъ мертворожденныхъ теоріекъ. Молодой умъ не то выноситъ изъ чтенія Гоголя, изъ знакомства съ Плюшкиными, Чичиковыми, Ноздревыми. Или, можетъ-быть, я ошибаюсь, считая васъ молодымъ, можетъ-быть, вы родились задолго до первой французской революціи?.. Но вы мыслить умете, изъ васъ можетъ выйти хорошій человкъ; я хотть бы поспорить съ вами. Приходите когда-нибудь посл класса ко мн.

Воротницынъ стоялъ, засунувъ руку подъ жилетъ, и тамъ пощипывалъ свою рубашку; его лицо покраснло и приняло надменное выраженіе. Онъ, кажется, впервые слышалъ оцнку своей теоріи и былъ готовъ бороться за нее. Я переглянулся съ Розенкампфомъ. Носовичъ продолжалъ раздавать тетради и давать наставленія каждому ученику отдльно. Раздача тетрадей кончилась.

— Господинъ Носовичъ! вы не возвратили моей статьи, — сказать Калининъ.

— Знаю-съ, — отвчалъ Носовичъ. — Она лежитъ на каедр, и я намренъ прочесть ее передъ классомъ.

— Какого чорта онъ въ ней вычиталъ? — проворчалъ Калининъ, садясь на свое мсто.

Носовичъ началъ читать его статью.

«Происшествіе, о которомъ я хочу разсказать, было прошлой весной. Однажды, окончивъ свои уроки, я глазлъ отъ нечего длать въ окно. По грязной улиц, несмотря на сильный втеръ и собиравшіяся тучи, тащилось множество народа; вс спшили на гулянье въ крпость, чтобы насладиться тамъ грызеньемъ орховъ и слушаніемъ дребезжащей музыки надтреснутыхъ шарманокъ. На это гулянье пошли и мои родные, я же остался дома, потому что мн не хотлось гулять тамъ, гд томятся сотни преступниковъ. Сначала я очень любилъ это развлеченіе: съ крпостныхъ стнъ такой славный видъ на Неву; но, за нсколько времени передъ этимъ днемъ, я былъ запертъ инспекторомъ въ школьный карцеръ, и боле всего тревожилъ меня въ заключеніи веселый шумъ ребятишекъ, игравшихъ на двор. Въ описываемый день я вспомнилъ это, и мн ясно представилось то горькое чувство, которое должны испытывать арестанты, слыша топотъ гуляющаго народа. Во мн кипло не то чувство желчной злости, не то чувство плаксивой тоски. Хотлось и выругать кого-нибудь, и похныкать хотлось. Этому чувству суждено было усилиться еще боле. Мимо моего окна шло семейство мщанъ, судя по ихъ платью, должно-быть, мужъ и жена съ двумя сыновьями. Внезапнымъ порывомъ втра съ головы одного изъ ребятишекъ сорвало фуражку, ребенокъ побжать за ней, но втеръ уносилъ ее все дальше и дальше, и, наконецъ, прокатилъ по грязи въ лужу, гд она и застряла. Ребенокъ вынулъ ее изъ воды и со слезами побжалъ къ родителямъ. Нжная матушка посмотрла на измокшую и запачканную фуражку и принялась ругать мальчугана. Отецъ послушалъ-послушалъ руготню жены и вышелъ изъ терпнія: вырвалъ изъ ея рукъ фуражку, мазнулъ ею по лицу сына, далъ ему затрещину и, нахлобучивъ на его головенку фуражку, крикнулъ: „ступай же свинья-свиньей на гулянье, пащенокъ!“ Возмутительная сцена. Должно-быть, хорошо проведетъ этотъ день мальчуганъ. Не весела ты, мщанская жизнь! Мн стало грустно до слезъ, и припомнилось мн мое собственное дтство… А, впрочемъ, не будь этой сцены, не было бы и этой статьи… Нтъ худа безъ добра, говоритъ пословица. Однако, лучше, если бы было добро, и не было бы худа».

— Эта статья, господа, мн положительно нравится, — сказалъ Носовичъ. — Но, господинъ Калининъ, — продолжать онъ, отдавая тетрадь:- я говорю, что она хороша по своей правд и искренности, а не по форм. Если бы вы ее подали нмцу-учителю, то онъ отмтилъ бы: liederlich geschrieben.

— Я нмцу не подалъ бы ее, — отвчалъ Калининъ. — Я написалъ бы ему: eine kleine Biene flog или wie ist die Erde so sch"on, so sch"on!

Послднія слова онъ произнесъ нараспвъ. Мы и Носовичъ улыбнулись.

— Откровенный вы человкъ, господинъ Калининъ!

Остальное время урока Носовичъ употребилъ на серьезное объясненіе намъ тхъ взглядовъ на жизнь и дятельность человка, которые онъ признавалъ врными и честными.

— Практическій, трезвый взглядъ на все, — говорилъ онъ:- есть единственное основаніе, на которомъ можетъ человкъ построить свою жизнь хорошо для себя и безобидно для ближнихъ. Развивать его надо именно теперь, здсь въ школ. Многимъ изъ васъ придется выступить отсюда на поле самостоятельной жизни, сдлаться чиновниками и мастеровыми, или зассть на университетскія скамьи. Въ первомъ случа вы прямо должны стать практиками, чтобы не надували васъ пройдохи, во второмъ безъ практическаго взгляда вы сдлаетесь игрушками профессоровъ и книгъ. Они нацпятъ на васъ свои любимыя мечтаньица и теорійки, и вы, какъ овцы, пойдете за вожаками, по тому же пути, по которому шли они, и станете, можетъ-быть, въ тхъ же стнахъ, съ тхъ же каедръ, только другимъ голосомъ пть ихъ псню, не помышляя о томъ, насколько полезна эта псня, и нужна ли она кому-нибудь. Плохая

будущность! Но какъ развить практическій взглядъ? Очень легко: наблюдайте за собою, сближайтесь съ товарищами, но сближайтесь честно, разумно, не за раздленную пополамъ сахарную конфетку. Изучайте, что худо и что хорошо въ ихъ и въ вашемъ домашнемъ быту; не осуждайте старыхъ людей за худое; они воспитывались не такъ, какъ вы, — исправлять ихъ глупо и пошло; но старайтесь воспитать себя такъ, чтобы худое не повторялось въ васъ самихъ и въ вашей дятельности. Другихъ нечего передлывать, не передлавъ себя; работать же въ свою пользу надъ собою побуждаетъ насъ эгоизмъ. Вы знаете, что значитъ быть эгоистомъ? Быть эгоистомъ — значитъ любить себя. А кто же не любитъ себя? Вс любятъ, — это истина. Эгоизмъ есть главный двигатель всего, совершающагося на земл, инстинктъ, присущій всякой твари; безъ него человкъ длается ниже животнаго, ибо теряетъ послднее оправданіе своихъ поступковъ. Вамъ надо объяснять эту мысль, иначе вы меня не поймете. Я обращаюсь къ тмъ наблюденіямъ, которыя вы могли сдлать непосредственно надъ собою. Когда вы чувствовали себя особенно нехорошо? Тогда, когда вы были больны, когда вамъ хотлось сть, пить и торопились совершить работу не по силамъ, когда вы были наказаны, когда вы не имли ни одного друга, и васъ томило одиночество, когда вы прятались отъ человка, собиравшагося васъ побить, отъ маленькаго врага. Или, можетъ-быть, я ошибаюсь, и все это не тревожило васъ, все это было вамъ пріятно? Какъ вы думаете?

— Разумется, тревожило, — отвтило нсколько голосовъ.

— Но отчего же тревожило? Потому что отъ этого страдало ваше я, страдали его первыя потребности. Если бы вс эти тревожащія обстоятельства были отстранены по вашему желанію, то вы были бы счастливы, должны бы были быть счастливы. Не такъ ли? Конечно, такъ! Это вамъ скажетъ любой мудрецъ, и вс люди стремятся только къ той жизни, гд нтъ исчисленныхъ мною тревожащихъ обстоятельствъ. Вс другія, лишнія блага составляютъ роскошь жизни, и безъ нихъ можно обойтись. Если сытый человкъ заплачетъ о томъ, что у него нтъ жареныхъ устрицъ и шампанскаго, то онъ возбудить смхъ, и вы скажете: вотъ счастливецъ; ему и плакать-то не о чемъ! Но никто, не будучи подлецомъ, не ршится смяться надъ голоднымъ, плачущимъ о неимніи куска хлба. Итакъ, мы съ вами добрались до истинныхъ потребностей человка, составляющихъ его счастье. Он эгоистичны. Но разв он ведутъ къ дурнымъ поступкамъ, къ преступленію? Напротивъ того, въ разумно практическомъ человк именно он-то и исключаютъ мысль о преступленіи. Если вамъ нечего сть, то вы должны работать, а не красть, иначе васъ накажутъ люди или правительство, физически или нравственно, это все равно, — и вамъ будетъ не весело: вы согласились, что наказаніе не радуетъ. Если вашъ трудъ не можетъ быть сдланъ вдругъ вашими силами, вы его сдлаете исподволь, а не скомкаете кое-какъ и не бросите совсмъ, потому что за бездлье платы не полагается. Если вы наживаете своею дятельностью только враговъ и не имете друзей, то первые придавятъ васъ, видя вашу безпомощность. Это непріятно. Но безъ враговъ нельзя прожить, значитъ, надо нажить побольше друзей, готовыхъ стоять за васъ, если вы не будете подлецами. Съ подлецомъ сойдется только подлецъ; но такой господинъ не подставить своей груди за васъ и будетъ другомъ только на словахъ… Какъ вы думаете, къ добру или къ злу поведетъ эгоизмъ человка, обладающаго врнымъ практическимъ взглядомъ? Подумайте хорошенько и отвтьте мн въ слдующій урокъ. Звонокъ, кажется, былъ, и намъ пора кончить.

Насталъ слдующій урокъ. Многіе изъ насъ дйствительно подумали о словахъ Носовича и сознательно согласились съ нимъ. Такіе ученики были сильно возбуждены и уже начинали любить учителя; ошибался ли онъ или нтъ, но все-таки онъ заставлялъ насъ думать, говорилъ намъ: и вы люди, а не овцы, ведомыя на закланіе. Другіе же, изъ числа школьныхъ тупицъ, поддакивали, ничего не думая. Слова учителя касались и отскакивали отъ нихъ, какъ отъ стны горохъ.

— Теперь, господа, — продолжалъ Носовичъ въ слдующій урокъ:- вамъ должно быть ясно, что дурные поступки, совершенные во имя эгоизма, суть слдствія несообразительности, непрактичности и безсмысленности людей. Казнокрады-взяточники — вы слышали объ этилъ кровожадныхъ двурукихъ животныхъ? — брали взятки, думая нажиться; но они не разсчитывали на то, что рано или поздно они могли попасться и лишиться всего. Но даже, еслибы имъ и сходило постоянно съ рукъ, то и тогда ихъ гнусную дятельность нельзя бы было назвать разумно-практическимъ эгоизмомъ. Они прожили жизнь подъ страхомъ, вчно боялись, не пишутъ ли на нихъ доноса ихъ друзья-подлецы, добивающіеся ихъ мста. Вы признали такое состояніе непріятнымъ, несогласнымъ съ требованіями эгоизма, но, разумется, и старые взяточники не чувствовали большой пріятности отъ этого состоянія. Большею частью они были людьми жёлчными, угрюмыми, подозрительными въ сношеніяхъ съ окружающими личностями, боялись своей собственной семьи. Пухленькими и веселенькими взяточниками-балагурами были только мдные лбы, дошедшіе до послдняго животнаго состоянія.

Такимъ образомъ, перебралъ Носовичъ передъ нами всхъ порочныхъ и преступныхъ дятелей и доказалъ то, что было нужно доказать. Наша русская жизнь, нарисованная твердою, размашистою и мткою кистью, прошла передъ нами. Мы слышали обо всемъ, начиная отъ христославленья деревенскаго попа по избамъ мужиковъ и пребыванія поповскаго сына въ бурс до высшаго проявленія азіатской изнженности и лни помщичьихъ кружковъ. Носовичъ творитъ судъ и расправу надъ отдльными личностями и пороками. Но въ его рчахъ не было ни жёлчности, ни раздражительности, ни предубжденія; онъ говорилъ намъ: «не думайте, что такъ длается только у насъ; въ другихъ странахъ длается то же, но на свой ладъ. Не бросать каменья, не злиться, не воевать нужно. Нужно смотрть за собою, собираться съ честными людьми въ тсный кружокъ, исполнять свои обязанности лучше подлецовъ, и тогда подлецы исчезнутъ, какъ пыль. Покуда честные люди будутъ хныкать, жаждать славы, какихъ-то подвиговъ и переворотовъ и оставаться безъ дла, оставлять его въ рукахъ подлецовъ, выказывать свою неспособность даже къ малымъ дламъ, — до тхъ поръ подлецы будутъ блаженствовать. До сихъ поръ большая часть изъ такъ-называемыхъ честныхъ людей ломалась, кривлялась и геройствовала, губя только собя, и ихъ даже стыдно назвать честными, не прибавивъ „мечтателями“. Только нкоторые изъ нихъ, владя перомъ, длали истинно-честное дло, писали по мр силъ и раскрывали передъ толпой послдніе выводы науки, озаряли мракъ. Этимъ спасибо, и потому-то я считаю важнымъ дломъ изученіе исторіи русской литературы».