Год Мамонта
Шрифт:
— Предрассудки сильны, Фрика, — сказал Фалкон, будто читая ее мысли. — Глава Рядилища может править страной, но не может править империей. Императору необходим легитимный титул.
— Вы хотите сделать Бука императором? — спросила Фрика насмешливо. Она, как ей показалось, поняла куда клонит Фалкон. Было очень страшно.
— Бук — очень милый, очень мягкий человек, — сказал Фалкон. — Мы с ним большие друзья. За те двадцать лет, что Бук и я знаем друг друга, мы ни разу не поссорились. Бука не интересует государственная деятельность. Он довольствуется тем, что у него есть — развлечения, поклонники, и особенно поклонницы, и
— Отречение? — повторила Фрика. — В чью же пользу?
— В мою, — сказал Фалкон. — Должен же кто-то думать о государстве.
— Но вы не княжеского рода.
— Это мы уладим, еще до отречения.
— Каким образом? — спросила Фрика, сдерживаясь, чтобы не задрожать.
— Вы выйдете за меня замуж и у нас родится наследник. Если по какой-то причине мы не сможем его зачать, мы возьмем младенца из какой-нибудь семьи и объявим его нашим сыном.
А семью, естественно, уничтожим, подумала Фрика.
— За все эти годы, Фрика, вы не нашли в себе сил меня полюбить. Но раньше это было наше личное с вами дело. Теперь же мы поставлены перед государственной необходимостью.
— Народу все это покажется неожиданным.
— Нет. В данный момент мои люди распускают слухи о нашем с вами любовном романе. Слухи, распущенные моими людьми — наиболее устойчивы, как вам известно. Свадьбу мы с вами отпразднуем в начале зимы. Бук подпишет отречение через два месяца после нашей свадьбы.
— Как вы объясните народу это отречение? — спросила Фрика. — Все скажут, что вы его заставили.
— Народу ничего не надо объяснять. Народ должен видеть. И он увидит.
— Увидит?
— Да.
— Что же он увидит?
Какая он все-таки удивительная гадина, подумала Фрика. Но какая последовательная гадина. Неординарная личность — он не участвует в политике, он делает политику сам, лепит ее, как ему удобнее, подчиняет своей воле. Как большинству великих политиков, ему не хватает воображения. Он лепит ее, политику — повседневную, скучную, мрачную, лживую, изворотливую, насквозь пропитанную примитивным коварством, унылым предательством, отталкивающей трусостью, ибо именно так он себе представляет мир. И он заставит меня в конце концов сделать то, чего он добивается. Ведь заставит. Смешливый белесый Брант, большой ребенок, ему не помеха. Брант, сделавший меня прошлой ночью женщиной, действенный и страстный, будет побежден этим монолитом, этой гранитной глыбой, олицетворяющей унылость и страх. Брант, влезающий в окно спальни, Брант, который, по наивности, даже не понял ужаса мистической невозможности выезда из города, просто пожал плечами, Брант-романтик — его просто отстранят, отодвинут, а нужно будет — убьют. А этого человека убить нельзя. Он — олицетворение зловещей власти над людьми. Ненавидящие его, сильные и смелые люди, вооруженные, стояли перед ним, невооруженным, небольшого роста человеком, и он покровительственно смотрел на них зелеными своими глазами, приглашая вытащить оружие и зная, что не вытащат.
— Он увидит, как артанские полчища приближаются к столице. Полчищ, разумеется, не будет, но несколько отрядов мы пропустим. И после того, как Бук отречется от престола в пользу самого компетентного защитника
— А если я откажусь?
— Вы не откажетесь. Я уведомил вас о предстоящих событиях за три месяца до нашей свадьбы, чтобы дать вам возможность привыкнуть к этой мысли. Отказ был бы с вашей стороны проявлением черной неблагодарности. Но я уверен, что вы оцените мою деликатность и мое к вам расположение. Мне очень не хотелось бы применять силу, но не сомневайтесь, в случае необходимости сила будет применена. Теперь позвольте мне покинуть вас, меня ждут важные дела.
Фалкон встал, низко поклонился, и вышел из гостиной. В передней хлопнула входная дверь.
Фрика немного посидела в гостиной, а затем прошла в спальню, не прикрыв за собой дверь. Постояв некоторое время не двигаясь, она бросилась на постель лицом вниз и заплакала. Воспользовавшись этим, Брант отделился от стены и проскользнул в гостиную. В этот же момент дверь в апартаменты Шилы бесшумно открылась. Шила просунула голову в гостиную, приложила палец к губам, и поманила Бранта. Он беззвучно пересек комнату, и они оказались вдвоем у Шилы в спальне.
— Садитесь, — сказала Шила, задвигая засов. — Сюда эта сволочь Фалкон зайти так бесцеремонно не посмеет. Он меня боится.
Брант осмотрел помещение отсутствующим взглядом и сел на пол у кровати.
— Ну, ну, не надо унывать, — сказала Шила, садясь рядом.
— Вы все слышали?
— А как же. Вон, кстати, ваши девять тысяч, на столе.
— Ага, — сказал Брант безучастно.
— И какое же впечатление произвел на вас наш хват Фалкон? Ходячая достопримечательность столицы?
— Мерзавец, — сказал Брант мрачно.
— Угу, — согласилась Шила… — Ну-ка, давайте я вам задам несколько очень умных вопросов. Может, я смогу вам помочь.
Брант усмехнулся.
— Помочь?
— Вы любите мою мать?
Брант закрыл глаза и кивнул.
— Вы вчера ночью с ней переспали?
Он сурово посмотрел на нее.
— Извините, что вмешиваюсь, — сказала Шила. — Но, поверьте, это очень важно и очень срочно. И я на вашей стороне. Отвечайте.
— Да.
— А она вас любит?
— Думаю, что да.
— Не будьте таким самоуверенным.
— Мне так показалось.
— Возможно. Но моя мать — очень странная женщина.
— Да.
— Ей было шестнадцать лет, когда я родилась, — сказала Шила. — Это очень рано. В таких случаях, отношения матери и дочери больше похожи на сорорные. На людях было бы неприлично, но наедине с ней я называю ее Фрика.
— А она как вас называет? Наедине?
Шила криво улыбнулась.
— Она меня называет «ну, ты». Как правило. Что вы думаете о предстоящем замечательном браке с Фалконом?
— Его нужно предотвратить.
— Вы знаете, как это сделать?
— Нет. Сейчас — нет. Не знаю. Подумаю.
— Ее нужно похитить. И увезти.
— Вы слышали… впрочем…
— Что она не может выехать из Астафии? Да. И я знаю, что это правда.
— Я тоже.
— В Астафии от Фалкона не спрячешься, — сказала Шила. — Кругом доносчики. Значит, нужно сделать так, чтобы вы смогли ее увезти. То есть — снять заклятие.
— Вы знаете, как это сделать?
— Догадываюсь.
Брант резко повернулся к ней.
— Ну да? Говорите.