Год провокаций
Шрифт:
Начальник колонии был наслышан о новом зэке и вызвал наконец остриженного, но бородатого (не дал, не дал Леха Деев состричь бороду, сказав, что руку откусит стригущему) невысокого художника пред свои очи и спел ему, как всем своим редким именитым гостям, старательным басом любимую арию Кончака из оперы “Князь Игорь”:
– Ты ведь гость у меня дор-рогой!..
Леха Деев закатил глаза:
– Вы потрясающе поете! Вам Штоколов в подметки не годится! Можно еще раз?!
Начальник колонии с подозрением, готовый налиться кровью гнева, если вдруг над ним этот мазила решил посмеяться, долго смотрел на маленького
А затем они вместе выпили по рюмочке, после чего начальник тюрьмы приказал художнику сделать портрет с фотографии жены (она живет в
Иркутске). Деев взял в руки твердую фотокарточку с волнистыми краями, долго всматривался и ахал тоненьким голоском, давая понять, что давно не видел таких ангельских чар… потом сделал серьезное лицо и попросил если не масляных красок, то хотя бы темперы или гуаши… или пусть даже пуговок школьных-акварельных… И за один вечер на белом ватмане, который ему вручил полковник, сочинил даму невероятной красоты, но, конечно, с чертами сходства. Это он умел.
После чего была ему дарована некая воля – встречаться с невестой в отдельной комнате на территории лагеря. А затем и невесте разрешили работать в зоне, входить и уходить через вахту – ее уже знала в лицо вся охрана…
На этом и выстроили Леха Деев с Зиной вариант своего побега.
На золотой ее косе.
Она среди дня пробежала к нему в двойной одежде, отдала одну юбку (а ватники у всех похожи), платочек и отрезанную золотую косу. Затем ушла. Затем снова пришла и снова ушла, сделала так несколько раз в течение часа, чтобы запутать охрану. А он тем временем в той выделенной им комнатке намазал мелом себе лицо, накрасил губы краской, надел юбку, обвил лицо платком, вывесив золотую косу сбоку, и “женской” походочкой в валенках спокойно вышел за территорию зоны…
Они с Зиной, трясясь от страха и хихикая, как дети, сели в поезд (он по-прежнему в платке и юбке) и уехали в Красносибирск.
Но по приезде в город на Алексея нервный смех напал, он расслабился и, видимо, как-то не так, не вихляясь, шел по перрону. И первый встречный милиционер заподозрил неладное. “Документы?!” Деева взяли.
И наутро он был с позором этапирован обратно в Решоты.
Начальник колонии поначалу разгневался, даже обиделся (“Я ли тебе не даю тут жить?!”), а затем почему-то запечалился и простил.
И к очередной годовщине Великого Октября написал бумагу, что гражданин Деев не представляет более опасности, поскольку раскаялся и желает рисовать героических строителей ГЭС.
7.
Никиту повезли в железной коробке без окон на колесах, машина долго кружила по городу, подбирая на стальные эти скамейки еще каких-то парней и старичков в наручниках, пока наконец не доставили на место.
Спрыгнув неловко, боком, вслед за другими на бетонную землю, Никита оказался в огромном дворе, окруженном высокими стенами, над которыми позванивают на весеннем ветру спирали проволоки, надо полагать, под напряжением, а на вышках топчутся охранники с автоматами Калашникова.
Это и есть СИЗО. Тюрьма.
Быстро развели арестованных. А его очень больно дубинкой хлестнули по спине.
– Вперед,
Лишь бы не отдали “синим”. Твари с наколками – нехорошие, страшные люди, Никита читал.
Окна нет. Лампочка высоко, бледная, ватт сорок пять. Да и зачем
Никите свет? На стенах гвоздем и углем начертаны имена и даты… видно, что свежие… а часть уже замазана серой краской…
“Адвокат – падла. Алексеев Вася”.
“Прощай, братва. Встретимся через 20 зим. Н. П.”
“Таня, где ты? В. А.”
“В п… твоя Таня”.
“Привет с Волги. Стенька Разин”.
Холодом, болезнями, тоскою смертной веет от этих стен. Что делать?
Может быть, больше не пытать судьбу? А как не пытать? Теперь назад ходу нет. Никиту в милиции сфотографировали, взяли отпечатки пальцев, его облик наверняка покажут по телевидению, напечатают в газетах. Фотокарточку, где он в темных очках, предъявят матерям убитых в роще девчонок, и Никиту, конечно же, опознают. И милиция тут ни при чем! Сработает страшный миф: в темных очках, высокий – он! И перчатки с красными кончиками из дому привезут – расспросили, где лежат. Их купила бывшая жена, две пары, чтобы летом под окном общежития клумбу цветочную наладить…
Ах, как ты могла! Предала наш общий, тайный космос. Наш заговор раскрыла. Любовь – это же заговор против всех! Я ей всё рассказывал о себе. Даже как хотел в детстве прыгнуть с колокольни с самодельным парашютом из простыни и не смог… И она мне о себе рассказала: как в восьмом классе влюбилась в артиста Янковского, написала ему письмо, а он не ответил… Неужели теперь по новой будет откровенничать и по новой вбирать в себя чужой мир? Или для женщин это нормально?
Он мечтал придумать гениальную программу и предложить Биллу Гейтсу.
Они мечтали поехать в США, в Силиконовую долину, где уже много работает наших. Они вместе ходили на уроки английского языка и вечерами дома, даже в постели, пытались объясняться только на этом языке.
– Ай лав ю… ха-ха-ха!..
– Бат ай лав ю… больше!.. Как “больше” на английском?
Ей нравилось, как он говорит на иностранном, с его-то невозмутимым, почти иностранным лицом, с крупным прямым носом.
– Ты великим человеком будешь, Никита!.. – шептала она и терлась мордочкой о его шею, как кошка. – Я уж ладно, так, с тобой. А ты не должен улыбаться. Ты, как паровоз, пойдешь… напропалую..
И он поверил… стал даже ходить немного смешно, механически, четко переставляя ноги, – впрямь как любимый ее Шварценеггер или рыцарь в старинных доспехах…
Он вникал в книжки Ницше про Заратустру, листал эзотерические тома какого-то врача из Уфы о сверхчеловеках, которые будто бы еще живут на земле, вернее, спят столетиями в пещерах Тибета… цитировал ночью юной жене смутные и для него самого, и тем более для нее строки их заклинаний… а она восхищалась.
А он, забывшись от счастья, хвастался еще более для нее непонятными идеями программирования… прикидывал, какую фирму создаст… какую для деловых бумаг печать изобретет: там, в кружочке, встанут их инициалы, соединенные плюсом… И забавно, и несет глубокий смысл.