Голем
Шрифт:
– Так чего же стоим? – Штейн надавил на ручку и открыл дверь. – Игорь Петрович! Уважаемый! Жив еще?..
– Здесь я… Проходите, – раздался приглушенный, сдавленный голос из комнаты.
Уже в коридоре явственно чувствовался тяжелый застоявшийся дух, характерный для помещения, в котором находится тяжелобольной. Смесь аптечного запаха, пота, несвежих простыней, подгоревшей овсянки, убежавшего кофе и еще чего-то очень трудно уловимого, но присутствующего неизменно. Запах безнадеги? Или смертный смрад уже начавшегося разложения?
Володя, признаться,
Игорь Петрович Кузякин, одетый в выцветшую полосатую пижаму, сидел на низкой софе. Постельные принадлежности были сдвинуты к стене. А рядом с ним лежала небольшая стопка старых потрепанных журналов. Больной был настолько худ, что, казалось, можно было увидеть кости сквозь плотно обтягивающую их желтоватую кожу. На голове у него имелось несколько клочков седых волос, торчащих в разные стороны. Нос был маленький, скулы высокие, а глаза узкие, почти как у азиата. Возраст его определить на взгляд было невозможно – болезнь добавляла ему десяток, а может, и не один, лет. Наверняка можно было сказать, что ему никак не меньше пятидесяти.
– Держи! – Соломон Юрьевич сел на софу рядом с больным и протянул ему упаковку с таблетками: – Хорошее обезболивающее!
– Спасибо. – Игорь Петрович сразу же выдавил из блистера две большие белые таблетки, кинул их в рот и, не разжевывая и не запивая, проглотил.
И замер, зажмурив глаза. Как будто в ожидании эффекта.
– А как же ты сам, Соломон Юрьевич? – не открывая глаз, спросил больной. – Без лекарства-то?..
– Ты знаешь, Игорь Петрович, у меня нога-то совсем прошла! – Соломон Юрьевич стукнул себя кулаком по коленке. – Не поверишь, третий день таблетки не принимаю! А неделю назад же еле ходил!
Больной скривил губы в подобии усмешки и, приоткрыв левый глаз, скосил его на Штейна:
– Поверю. Я и сам себя лучше чувствую. На меня эти конфеты, – помахал он таблетками, что принес Соломон Юрьевич, – вообще не действовали. Только гидроморфон боль на время снимал.
Игорь Петрович открыл второй глаз и посмотрел на ребят. На лице его появилась заинтересованность. Видимо, обезболивающее начало действовать.
– Мария Тимофеевна вам поесть передала. – Володя показал больному пластиковую миску и глянул по сторонам, ища, куда бы ее поставить.
В комнате стояли два больших старых книжных шкафа со стеклянными дверцами на каждой полке, под завязку набитые книгами. На полу возле шкафов стопками были сложены еще книги и журналы. У окна располагался письменный стол с большим старомодным процессорным блоком и небольшим плоским дисплеем. Видимо, баба Маша не выдумывала – Игорь Петрович действительно занимался когда-то наукой. Хотя с таким же успехом мог и книжки писать. Второй вариант Володе даже больше понравился – он ни разу еще не встречал живого писателя. Впрочем, мертвых ему тоже видеть не доводилось.
– Поставь вон туда, – кивнул на табурет, подпиравший балконную дверь, Игорь Петрович.
– Это
Игорь Петрович устало кивнул.
Володя поставил миску с кашей на табурет и сделал два шага назад.
– Ну, а теперь табурет сюда давай, – махнул ему рукой Игорь Петрович. – А то как же я есть буду?
Сообразив, что дал маху, Володя быстро переставил табурет поближе к софе.
Игорь Петрович снял прикрывавшую миску тарелку, взял в руку ложку и очень осторожно попробовал кашу. Как будто боялся, что она отравлена. Пожевав губами, он одобрительно кивнул и зачерпнул побольше.
– Надо же, – удивленно качнул он головой. – Я даже вкус еды начал чувствовать.
– А прежде не чувствовали? – спросил Сергей.
– Не то чтобы совсем не чувствовал. – Игорь Петрович зацепил еще каши на кончик ложки. – Но из-за постоянных болей вкус не имел никакого значения.
– То, что боль ослабла, это хорошо или плохо? – поинтересовался Володя.
Вопрос был не очень-то деликатный. Но Игорь Петрович отреагировал на него спокойно.
– Пока не знаю, – пожал он плечами.
И снова принялся за кашу.
– Мария Тимофеевна сказала, что вы ученый, – начал Сергей.
– Точно! – опередив больного, кивнул Соломон Юрьевич. – И не просто ученый, а большой ученый!
Глядя в миску с кашей, Игорь Петрович усмехнулся.
– А что, не так? – вскинув брови, посмотрел на него Соломон Юрьевич.
– Я был ученым. А теперь я полутруп…. Или даже на две трети.
– А почему так? – спросил Володя.
– Что? – не поднимая головы, исподлобья глянул на него Игорь Петрович.
– Почему на две трети?
– Потому что у того, кто только наполовину, еще есть шанс выкарабкаться.
– А у вас, значит?..
– А у меня уже печени, почитай что, нет.
– Да будет тебе, Игорь Петрович, – попытался улыбнуться Соломон Юрьевич.
– Я знаю, что говорю, – перебил его больной.
– Так ведь сам же говоришь, что лучше себя чувствуешь.
– Так всегда бывает перед смертью.
Игорь Петрович произнес последнюю фразу ровным, абсолютно спокойным, лишенным каких бы то ни было эмоций голосом. Он не жаловался, не причитал, не пытался храбриться или язвить. Он констатировал факт. Хладнокровно и беспристрастно, как и подобает ученому. Игорь Петрович действительно знал, что говорил. И он принимал свою смерть не как наказание и даже не как неизбежность. А как реальность, как еще одну закономерную стадию жизненного процесса. Поэтому ему совершенно не было страшно. Только боль – постоянная, нестерпимая, изматывающая – совершенно выводила из себя. Главным образом потому, что мешала думать. А перед смертью человеку о многом следует подумать. Не для того, чтобы попытаться что-либо исправить, а чтобы все понять.