Голое небо

Максимов Николай Михайлович

«Все мы дети. Что мы знаем?..»

Все мы дети. Что мы знаем? Простодушно мы играем, Коротаем жизнь свою В нами созданном раю. А потом, когда напрасны И веселье, и игра, — Скажет смерть с улыбкой ясной: «Успокоиться пора». 1923

Екатерингоф

Старый парк Екатерины. Липы, клены и дубы, Точно пруд, заросший тиной, Спят минувшие судьбы… И не вспомнить без усилья Все величье прежних дней… Далеко

уплыли крылья Белоснежных лебедей. И немного даже грустно: Вместо пышных париков — Парики кочней капустных Возле вымоченных дров. Да выкрикивают бодро Папиросники: «Сафо»; Нет, о прежнем, пышном, гордом Здесь не вспомнить… ничего! Только вечер величавый Помнит прежние судьбы, И как будто старой славой Озаряются дубы. 1918

Средневековье

Мне грустно, друг. И не моя вина, Что наши дни мне так докучны были, Ах, я другие помню времена, Которые уж вы забыли. И я гляжу на белую луну, В довольстве мирном навсегда изверясь, Я вспоминаю страшную страну, Где даль пустынна и тревожен вереск. Грущу, томлюсь. И не моя вина, Что мне одно средневековье мило, И что его зловещая луна На этом небе мертвенно застыла. 1923

Ma bougie s’eteint

Je suis triste. Mon feu s’eteint. Oh, la mort pour tous est cruelle. Et la meche alourdie soutient Ce qui reste de ma chandelle. Ce feu qui s’eteint si joyeux Quelle detresse l’ennivre, Il sait que le fond est pitieux Du puits qui l’entoure de cuivre. Il espere encor tout tremblant, Mais с’est a peine qu’il respire… Oh, douleur, oh, mort! A1’instant Il va se noyer dans la cire. 1919

Лоцманский остров

Поля закатные грустят, Хрустальный алый взгляд. Вдали подъемные краны Недвижны и черны. О, это магов черный рой, Высоко над землей, Забывшись в полусне, В предлунной тишине. Лишь волны гладкому песку Чуть шепчут про тоску, — Так зарывается больной В подушку с головой. Лишь ветви темные дерев, Порою не стерпев Хрустальный, ровный, алый взгляд, Чуть-чуть зашелестят. О, эту грусть не выпить им, Все тоньше дальний дым. 1922

«Весь день мой исполнен заботы…»

Весь день мой исполнен заботы, И я оглушен ей, пока Под вечер листочков блокнота Моя не коснется рука. И снова могущество мага, И день свой огромный отдашь За этот клочочек бумаги, За этот живой карандаш. 1924

«Трагические древние герои…»

Трагические древние герои, Напыщенность — вот роковой удел, И я с недоумением смотрел В кинематографе «Паденье Трои». Но темы я не знаю благодарней, Чем эти, доблестью не хуже тех, Но любящие семечки и смех, Растрепанные, радостные парни. 1926

Ночной

стих

Я ночью и темный, и нищий, И стих мой — пустая сума; Но мир и достойней, и чище, Когда в нем полночная тьма. Хоть солнца и жаль ей немножко Для нищей и темной души, Лишь звездные черствые крошки И воздух ночной хороши. Смотрю я на голое небо, На лунную рваную тьму, И крошки всемирного хлеба Мою наполняют суму. 1926

С вышки Исаакиевского собора

Да, установлено: его черты Академично серы и бездушны, Но все-таки с орлиной высоты Казался он куда как простодушней. И в розоватом мягком полусне, Среди туманных утренних пеленок, Могучий город улыбнулся мне, Как простодушно-ласковый ребенок. И я хотел, но я не мог солгать, Не чувствовал, что он мудрец надменный, Что так гранитны эти берега, Что много-много помнят эти стены. Нет, основательно забыты здесь Истории беспутства и злодейства, И право же, не сумрачная спесь Его дворцы и шпиль адмиралтейства. И розовым величьем упоен, Самих детей блаженней и капризней, В тумане утреннем проснулся он, Как бы для новой радости и жизни. Весна 1925

На берегу Вытегры

На фоне спокойствия серого Понятны мне сосен кресты, Как белые камни на севере, Раздумья мои просты. Нет, сердце мое не поправится, И крест мой не будет светлей, Но серое небо мне нравится, Застывшее в муке своей. И в край, где спокойная Вытегра, И даль углубленно-гола, Сегодня пришел я, чтоб вытекла Последняя слабость из глаз. 1926

Врач сказал

Врач сказал, что он не мог предвидеть Для моей болезни быстрый рост, Но что в левом легком нежный выдох Перешел уже в туберкулез. И моей печалью углубленный, Я сегодня лето не люблю, Августовский воздух разреженный Из глубоких далей я ловлю. И уже в смертельном, легком танце Листья желтые летят, И уже болезненным румянцем Покрывается мой сад. И уже не трудно мне предвидеть Увяданье этих крупных роз, И уж август, словно нежный выдох, Углубляется в туберкулез. 1926

В баре

Как ветер, мысль моя крылата, Стремительна, как водопад, Когда веселый вентилятор И музыка кругом шумят. Мне больше ничего не надо, Я слышу этот пьяный шум, И легкомысленную радость, Как шарф мой шелковый, ношу. Закрыл глаза, и снова: фетры За дымкой нежно-голубой, И легкомысленные ветры, И к миру беглая любовь. Прости меня. Я не с тобою, Не с музой — жадная, бог с ней, — С табачной дымкой голубою Я связан крепче и нежней. И, словно ветер, мысль крылата, И вечный льется водопад, И музыка, и вентилятор, Как время легкое, шумят. Октябрь 1926