Голос дороги
Шрифт:
Беседовали бывшие приятели недолго. Роджер заявил, что ему надоели штучки Соло, и если тот хочет держаться коллектива, то пусть поумерит свой пыл непокорства и делает, что ему говорят, а если он будет и дальше так выпендриваться, пусть катится к Безымянному. В ответ Грэм высказал все, что он думает о самозваном главаре шайки. Далее последовал короткий, но весьма шумный разговор. Без рукоприкладства, впрочем. Грэму велели убираться подальше и впредь не появляться в районе под угрозой физической расправы, и Роджер с компанией гордо удалился. Грэм понял: ему следует немедленно бежать и искать укрытие.
Следующие несколько недель ему пришлось ох как худо, на него открыли охоту все шайки. Компанию Роджера не любили, и не в последнюю очередь — за
Пришла пора сматываться из Карнелина, но Грэм все еще медлил. Здесь он вырос, здесь была могила его матери — он не мог просто так уйти. Он метался по городу, не зная, куда приткнуться. Узнавали его в два счета, спасибо белым волосам. Но надежды Роджера не оправдались: у него даже и мысли не возникло, что можно вернуться к приятелям. Однажды, в полном отчаянии, он решился на самоубийственный поступок. Он попросился в другую компанию, понадеявшись на снисхождение: именно к этой шайке принадлежал мальчишка, за которого он однажды заступился. Много лет спустя он так и не мог понять, каким чудом ему удалось улизнуть невредимым. После такого негостеприимного приема он больше ни к кому уже не совался.
Грэм держался до последнего, но наконец понял, что погибнет, если останется. И он уже собрался бежать из Карнелина, но не успел. Точнее, ему не дали. Сколько ни крутись по городу, отыскивая укромные местечки, все равно один против многих долго не протянешь. Его поймали. Засада была организована почти профессионально, и он попался, просто не мог не попасться. И место было идеальное — глухая подворотня, где никто не мог помешать расправе.
Противников было человек десять, и они накинулись всей кучей. Его сразу же сбили с ног, и сопротивляться было просто немыслимо, удары сыпались со всех сторон. Он уже почти потерял сознание, когда мальчишки вдруг кинулись врассыпную. Грэм хотел было подняться, но бок пронзила жгучая боль, и он снова повалился на землю. Сильно болела и кружилась голова, тошнило. Скорчившись на земле, он скорее почувствовал, чем увидел, как над ним склоняется какой-то человек. Человек что-то говорил, а может, спрашивал, но слов Грэм не разбирал. Уже на грани потери сознания, он вдруг понял, как его подняли и понесли куда-то. Тогда он окончательно провалился во тьму.
Спасителем его оказался Брайан, который шел мимо и услышал подозрительную возню и пыхтение. Кто другой прошел бы себе мимо, сделав вид, будто ничего не заметил. Но ему до всего в жизни было дело. Он свернул в подворотню, и тут уж увидел и прыснувших в стороны «охотников», и распластанного по земле избитого мальчишку.
Очнувшись и разлепив глаза, Грэм увидел над собой темное плоское лицо Брайана и услышал его сочувственный вопрос: "За что же тебя так дружки отделали, парень?". Он не ответил и отвернулся, недоумевая, кто этот человек и что ему нужно.
Брайан был бедный плотник, круглый сирота, как и Грэм, живущий только тем, что приносила ему работа в мастерской. Происхождение его было покрыто мраком тайны, но в его жилах явно текла южная горячая кровь; и внешность, и характер его с полной очевидностью это подтверждали. Тщеславия в Брайане было достаточно, чтобы полюбить Анастейжию, дочь карнелинского банкира, которая — о чудо! — отвечала ему взаимностью. Помимо тщеславия, в его характере имелось еще немало неприятных черт, в том числе — бешеная вспыльчивость, через которую он постоянно страдал. Внешне он выглядел суровым и недобрым человеком, но сердце его было гораздо мягче, чем могло показаться с первого взгляда.
Он принес избитого найденыша в свой бедный дом и взялся его выхаживать. Анастейжия, навещавшая возлюбленного каждый день, тоже не пожелала
К его счастью, Брайан и Анастейжия обладали просто безграничным запасом терпения и спокойно сносили его поведение. Наткнувшись на стену угрюмого молчания, они просто перестали задавать вопросы. Девушка теперь, оставаясь с Грэмом и хлопоча по хозяйству, вела беседы вроде как сама с собой, и он невольно прислушивался. Брайан же вообще говорил мало.
Но дни шли, и Грэм все реже рычал на своих спасителей. Он понял (не без внутренней паники), что привязывается к молчаливому, вспыльчивому и мрачноватому Брайану и его красноволосой юной подружке. Анастейжия ему начинала нравиться — веселая и подвижная, она во время своих приходов озаряла весь дом подобно солнышку. Прислушиваясь к разговорам, Грэм начинал понимать всю сложность отношений молодой пары. Брайан был влюблен, влюблен безнадежно, поскольку понимал, что никакого будущего у них нет. Отец Анастейжии, банкир, был влиятельным человеком, и уж конечно он не позволил бы единственной дочери (у него было еще трое детей, но все — сыновья) выйти замуж за бедного плотника. Впрочем, пока ни он, ни мать даже не подозревали о влюбленности дочери, а все ее отлучки из дому, если уж они очень сильно бросались в глаза, покрывал ее старший брат, человек на редкость демократичный. Он был посвящен в тайну сестренки и не возражал против ее отношений с Брайаном, только помочь ничем не мог. Безнадежность положения сводила Брайана с ума. Анастейжия же, по причине юных лет, редко заглядывала в будущее больше чем на два-три дня, и поэтому всегда была в хорошем настроении.
Через месяц Грэм все еще не вставал с постели, но уже разговаривал — правда, в час по чайной ложке. Брайану удалось-таки вызнать, из-за чего началась драка, в которой он так пострадал. За этим рассказом последовали и другие. Грэм размяк настолько, что даже рассказал ему о матери…
Брайан, конечно, догадывался, что подобранный им бездомный мальчишка — воришка и проходимец. Другой бы задумался, стоит ли оставлять в доме такой «подарок», но Брайан все решил сразу. Он заявил Грэму, что больше отпустит его шататься по улицам. "Жить будешь у меня", — сказал он, как припечатал. Грэм хотел было заспорить, из одного только принципа, но вдруг понял, что возражения не принимаются. Их просто не услышат. Об этом ему со всей ясностью дали понять темные сумрачные глаза Брайана.
Впрочем, уйти Грэм все равно пока не смог бы, даже если бы очень сильно захотел. Ходить он начал только еще через месяц, сильно хромая, шипя от боли и опираясь на палку, сделанную для него новым другом. Проковыляв по дому пару дней, Грэм отчетливо понял, что лекарь был прав — от хромоты ему не избавиться. Ноге досталось крепко. Осознание своей будто бы ущербности повергло его в такую меланхолию, что Брайану пришлось все начинать сначала и потратить целый месяц, чтобы только вызвать на разговор. Все это время Грэм ходил мрачный как туча, пытался что-то делать по дому и жутко злился, когда его уговаривали отдохнуть. В конце концов Анастейжия поняла, что лучше позволить ему чем-нибудь заняться, и стала давать ему несложные поручения.