Голос в ночи
Шрифт:
Что-то вроде дрогнуло в каменном лице проповедника. Подняв тяжелый взгляд на полицейского, он глухо спросил:
— Могу я наконец ехать?
Комиссар, отступая на шаг, молча козырнул.
Черный „кадиллак“ взревел и рванулся вперед. Мы отскочили в стороны и молча смотрели, как, плавно покачиваясь, убегает все дальше рубиновый огонек. Вот он скрылся за поворотом…
— Н-да, конечно, глупая была затея, — смущенно пробормотал Жакоб. — Его голыми руками не возьмешь… Но хоть повидались. Ладно, поехали домой.
В глубине
Но в следующую ночь мы услышали его снова. Началось опять с настойчивых заклинаний: „Спите… Спите… По всему вашему телу растекается чувство успокоения и дремоты…“
— Не понимаю, почему он не сменит волну? — спросил у инженера Жакоб. — Ведь знает, что мы его слушаем.
— Не может он этого сделать, — ответил Вилли. — Приемник у старушки настроен на определенную волну.
— Верно, — согласился Жакоб и, погрозив динамику кулаком, добавил: — Ну, мы заткнем ему глотку, этому „небесному голоску“.
— Как? — оживилась я.
— Увидите.
Но тут мы услышали нечто новое и переглянулись: „Вам надо самой поехать к нотариусу и добиться…“
— Включай! — Жакоб резко махнул рукой. Вилли рванул рубильник на пульте… Приказания „небесного голоса“ утонули в треске и рокоте мощной глушилки. С трудом удавалось разобрать лишь отдельные слова:
„…Спокойно… арственную…“
— Вот я тебе покажу „дарственную“! — пробурчал Вилли, подкручивая регулятор.
Я выглянула из дверцы фургона, словно надеясь полюбоваться, как себя чувствует сейчас голос, — и вскрикнула.
Окна тетиной спальни были ярко освещены!
— Она проснулась, а я здесь! Надо бежать.
— Возьмите фонарик, а то ноги переломаете! — крикнул мне вдогонку Жакоб.
Но я с детства знала каждый камешек и торчащий из земли узловатый корень на этой тропинке и мчалась в темноте что есть духу.
Еще у ворот я услышала, как меня зовет тетя. Но я не откликнулась сразу, а пробежала в глубь сада и уже оттуда, издалека, тщетно стараясь сдержать одышку, подала голос.
— Где ты бродишь так поздно? — крикнула она с террасы.
— Гуляю в саду. Вышла подышать свежим воздухом, что-то спать не хочется…
Подойдя ближе, я спросила:
— А ты почему не спишь?
— Ужасно разболелся зуб. Только легла, кажется, даже заснула. И вдруг страшная боль, словно начали сверлить какой-то адской бормашиной, — ответила она, зябко кутаясь в халат и передергивая плечами. — Ты меня отвезешь утром в Сен-Морис? Там очень хороший дантист. Впрочем, ты, кажется, сама у него была? Я тебе давала адрес.
— Но ты что-то напутала, тетя. По этому адресу никакого дантиста не оказалось.
— Странно… — Она недоверчиво посмотрела на меня. — Вечно я путаю адреса. Но найдем: я прекрасно помню, где он живет.
Постояв еще несколько минут на террасе, она пожелала мне спокойной ночи и ушла, страдальчески держась
Идти снова к Ренару я не решилась. Передача наверняка уже кончилась. А вдруг тетя не уснет и станет опять меня искать?
Ночь прошла спокойно. Выйдя рано утром на террасу, я увидела Мориса, подающего мне из кустов таинственные знаки.
— Что вы тут делаете? — спросила я, подбегая к нему и с опаской оглядываясь на окна тетиной спальни. — Вы с ума сошли! Она может увидеть. Зачем вы сюда залезли?
— Жду, пока вы проснетесь, вот уже битый час. Весь промок от росы. Что случилось вчера? Почему вы не пришли обратно?
— Боялась оставить тетю одну, у нее разболелся зуб. Просит отвезти ее к дантисту, но забыла адрес. Я сама ездила, когда у меня болели зубы, и не нашла этого дантиста.
— Разболелся зуб, а дантист исчез… — сказал Морис в глубокой задумчивости. — И разболелся зуб как раз в тот момент, когда мы включили глушилку. — Он посмотрел на меня. — Может, это просто совпадение, а может, и… Когда она последний раз была у этого дантиста?
— Кажется, зимой. Да, в конце зимы.
— И в конце зимы начала слышать „глас небесный“? До визита к дантисту или после?
— Точно не помню.
— Надо навестить этого дантиста! — решительно сказал Жакоб.
Он задел головой ветку, и на нас посыпались холодные капельки росы.
— Но я же вам говорю: нет там никакого дантиста.
— Тем более подозрительно. Адрес у вас сохранился?
— Кажется. Или я выкинула его? Но дом узнаю. Там еще какая-то лавчонка.
— Едем! Постарайтесь под каким-нибудь предлогом отложить поездку с тетей до завтра. Скажите, будто неисправна машина. Она согласится подождать. Если мои предположения правильны, зуб у нее сегодня болеть не будет. А вы сразу к нам, поедем к дантисту.
Так я и сделала. Жакоб оказался прав: зуб у тети больше не болел, и за завтраком мне легко удалось ее уговорить отложить поездку.
Оставив тетю беседовать с доктором Ренаром, я поспешила к Жакобу.
Морис сидел на ступеньках веранды, уткнувшись в толстенный фолиант.
— Наконец-то! Мы заждались.
— Не могла раньше.
— Вилли! — крикнул он, откладывая книгу в сторону. Это был солидный ученый труд под названием „Ухо и мозг“. Приятное чтение в такое чудесное утро…
Вилли появился в дверях, что-то дожевывая.
— Поехали, — поторопил его Жакоб.
Мы спешили напрасно. Дом я запомнила хорошо и нашла его сразу, но никакого дантиста там не оказалось, как я и предупреждала. Весь нижний этаж занимала убогая лавчонка без вывески.
Жакоб подергал дверь лавочки — заперта. Несколько раз нажал кнопку звонка, но на его дребезжание никто не отозвался.
Мы попытались заглянуть сквозь давно не мытые стекла витрины: пустые полки, на прилавке какой-то хлам, в углу валяется сломанный стул.