Головорез
Шрифт:
Взлетно-посадочная полоса, достаточно длинная, чтобы принимать большие пассажирские лайнеры, идеальной прямой рассекала дубовый лес и почти упиралась в озеро. При взгляде с воздуха создавалось впечатление, что это огромный восклицательный знак. Секвойная рощица отделяла взлетную полосу от дубов и сосен, окружавших Приют Головореза.
В это время года, в начале мая, луга вдоль взлетно-посадочной полосы пестрели разноцветьем трав, сливавшихся в яркую абстрактную картину — мешанину пурпурного, золотого, красного, оранжевого и зеленого. По мере снижения вертолета цветные пятна превращались в отдельные цветки.
Пилот совершил посадку рядом с двумя ангарами почти посередине полосы. Соломон поблагодарил
Частное шоссе, окаймленное деревьями, шло практически параллельно взлетно-посадочной полосе, но приспосабливаясь к рельефу местности. Оно было проложено по краю плато, которое справа обрывалось в лесистую долину. Дональд Шеффилд отыскал среди утесистых нагромождений единственную плоскую площадку и построил на ней Приют Головореза. Никакими соседями здесь и не пахло, так как многие мили земли вокруг его двух тысяч акров принадлежали Службе охраны лесов Соединенных Штатов. До ближайшего города, Уиллитса, надо было ехать тридцать миль по извилистой узкой дороге. Все необходимое доставлялось сюда по воздуху, и большинство посетителей прибывало и отбывало тем же путем. При въезде с общественной дороги на частную подъездную, имевшую две мили в длину, служба безопасности корпорации Шеффилда держала охрану, но работы у нее никогда не было.
Дональд приобрел максимум уединения, какое можно купить за двадцать миллионов долларов. Проведя сорок лет в гадюшнике международного бизнеса, он устал от людей. В последнее время он редко покидал Приют. Если вы хотели поговорить о делах с Дональдом Шеффилдом, вы ехали к нему.
Собственно, мало кто возражал. Местность была живописнейшая, с видами на Береговой хребет, голубое небо и широкую полосу зеленой долины.
Жилой дом представлял собой великолепную конструкцию из кедра, природного камня и стекла. У него были два длинных низких крыла с широким навесом кровли, а между ними, под высокой двускатной крышей, помещался огромный зал со сквозными окнами двадцатифутовой высоты, позволявшими видеть открывающуюся за домом перспективу. Внутри красовалась гигантская люстра из оленьих рогов, тяжело нависавшая над массивной кожаной мебелью, столами из «рустикального» дуба и индейскими ковриками. У боковой стены зала стоял колоннообразный камин, труба которого возвышалась над крышей. За ним тоже были высокие окна, выходившие в столовую, отделявшую зал от кухни и комнат прислуги.
Соломон взбежал по каменным ступенькам на деревянный настил галереи, тянувшейся вдоль всего фасада дома. Такая же галерея имелась и позади дома, так что Шеффилды могли выбирать, где им расположиться в шезлонге — на солнышке или в тени.
Служанка, рыжая ирландка по имени Фиона, встретила его в дверях и сказала, что Дон именно там, где и следовало искать его воскресным утром, — в своем любимом форелевом месте на Головорезовом ручье.
Позвонить туда Дону Соломон не мог — в окружении гор сотовые телефоны не действовали, — но он не прочь был прошвырнуться пешком до форелевого ручья. После пережитой им ночи прогулка по лесу казалась именно тем, что доктор прописал.
От задней двери отходила тропинка, метров через пятнадцать разделявшаяся на две. Правое ответвление приводило гостей к трем островерхим бунгало, которые неровной лесенкой спускались к берегу озера; среднее Соломон называл своим домом. Левое ответвление, извиваясь среди сосен и дубов, огибая громадные валуны, вело к деревянному мостику через ручей. Совсем узкая тропка, протоптанная рыболовами и приходящими на водопой оленями, бежала вдоль ручья.
Любимое
Соломон снял пиджак. День был теплым, почти безветренным, и его черная водолазка увлажнилась от испарины. Подцепив пальцем ворот, он перекинул пиджак через плечо. Над головой щебетали птицы, прорывавшиеся сквозь листву солнечные лучи играли в прыгающей воде. Соломон чувствовал, как с каждым шагом с него спадает напряжение.
Миновов узкий проход в стене тростниковых зарослей, доходивших ему до макушки, Соломон остановился.
В тридцати шагах от него, по колено в бурлящем потоке, стоял Дональд Шеффилд, а над его головой мокро поблескивала лихо раскручиваемая им леска. Старик был в отличной форме, плечи под подтяжками забродников расправлены, осанка безукоризненная. Не сгибая руки, одной расслабленной кистью он забросил муху точно в центр прибрежной заводи.
Зачесанные назад серебристые волосы Дона падали на воротник. Он, сильно щурясь, стал вглядываться в сверкающую воду, и его лицо превратилось в единый сплав морщин, складок и сосредоточенности.
— Это ты, Соломон? — спросил он не поворачиваясь.
— Да, сэр.
— То-то я слышал, вертолет прилетел. Иди рассказывай.
— Не хочу вам мешать. Если момент неподходящий…
— Не говори глупостей. Клёва все равно нет.
Дональд Шеффилд смотал удочку. Он наблюдал за тем, как Соломон выбирает валун рядом с ручьем и отряхивает его, прежде чем усесться. Ему было непривычно видеть Соломона без пиджака, под которым тот обычно прятал черную наплечную кобуру с оружием. Соломон почти всегда был вооружен. Уверенность в том, что это так, частенько здорово успокаивала Дона.
В любой день Соломон одевался одинаково — в легкий серый костюм поверх черной, с короткими рукавами водолазки. Галстуков он никогда не носил. Много лет назад, во время драки его чуть не задушили собственным галстуком. Этот урок он запомнил навсегда.
Под облегавшей шею стойкой скрывался трехдюймовый шрам от ножевой раны, нанесенной одним новоорлеанским дилером, который жутко вспылил, когда Соломон сообщил ему, что Дон отстраняет его от дела. Дон до сих пор казнил себя за это. Даже убрав наглого дилера, он не успокоился. Таков бизнес: во всех победах есть привкус горечи.
Дон направился к берегу, осторожно ступая по каменистому ложу ручья. Когда он вскарабкался на тропу и плюхнулся на валун рядом с Соломоном, то совсем задохнулся.
— Итак, — проговорил он, спуская с плеча лямку пустой корзины для рыбы, Эбби?
— Я поместил ее в «Цветущую иву». Сейчас ей уже сделали общее промывание, и она, вероятно, спит. Они там любят, чтобы пациенты спали. Вы помните, как это было, когда в прошлом году там находился Бобби.
Еще один внук Дона. Почему эти детки помешаны на наркотиках? Что с ними такое? Неужели нельзя испытать острых ощущений, не возбуждая себя искусственно?
В своей обычной лаконичной манере Соломон рассказал ему о перестрелке в оклендской гостинице — ну чем не острые ощущения?
— Есть вероятность того, что на нас выйдут? — спросил Дон.
— Эти люди знали имя Эбби, и я сообщил им свое, но не думаю, что они донесут в полицию. Пострадавшие залижут раны, убитого похоронят. И все канет в вечность.
— Мне бы не хотелось иметь дело с полицией. Нам ее внимание ни к чему.
— Конечно.
— Если нам понадобится, чтобы уцелевшие — этот Тайрон и как там его… Хорхе? — если нам понадобится, чтобы они исчезли, дай мне знать.