ГОНИТВА
Шрифт:
Айзенвальд фыркнул. Велел подвести верхового к крыльцу и закинул в седло непослушное тело.
– Пан Ведрич так упирал, что короны зарыты, Ужиный Король мертв, зато Морена встала, и что на всех папоротника от нее и Гонитвы защититься не хватит, что я уж начал опасаться за его здоровый ум и трезвую память…
Тумаш отчаянно замахал руками, показывая, что и его память от этих объяснений тоже уже не слишком трезвая. Ян же бормотал под нос, налегая на створку ворот:
– А чего?… Папоротников цвет от Гонитвы ратует и этой… безносой, не к ночи будь помянута, – он потрогал
– Ну да! А что короны? – не собирался сдаваться Тумаш, – Те, в виде ужей, что в ратуше? Так паны Долбик-Воробей и Адам Цванцигер по науке опровергли принадлежность их Эгле и Жвеису.
– Errarae humanum est… – Генрих послал коня в арку, гордо выпрямившись в седле – будто не сгибался только что, хватаясь за живот. Занецкий оглянулся: синеглазый Ян тоже сидел крепко. Да и проехать им было всего ничего – налево по Замковой до места, где она соединялась с Большой. Вот только сейчас мощеная змея улицы кипела от стены до стены вояками и штатскими, пешими и верховыми. Все суетились, орали, подрезали друг другу дорогу: лошади в мыле, взбешенные всадники, застрявшие в сутолоке экипажи. Волоклись груженые телеги с семействами поверх скарба; заядло матюкались возчики; протяжно щелкали бичи, засталяя эхо метаться между домами. Пробираться пришлось по головам: размахивать плетью, горячить коней – прохожие с криком порскали из-под оскаленных морд и взнесенных копыт. На площади перед ратушей бедлам не закончился, но слегка раздался в стороны.
Чтобы проникнуть в музей, Айзенвальд выбрал боковой вход, спрятанный за ствол старой ивы. Тумаш помог бывшему хозяину спешиться. Ян подхватил поводья.
– Подождешь на Руднинку, – приказал Айзенвальд. – Мы начали говорить о коронах. Вы не представляете, насколько Цванцигеры ходили по краю… Ведрич прекрасно знал, что короны найдены. Сам присутствовал…
Он поставил ногу на очередную ступеньку.
– Но он не человек, забрать их не мог. А потом посчитал, должно быть, что так даже лучше. Лежат себе в музее и лежат… Приходи и…
Тумаш подергал запертую дверь.
Айзенвальд, тяжело дыша, присел на спину одному из украшающих крыльцо львов. Погладил завитки мраморной гривы.
– Отдохнем… Так вот. Узор… развивается циклично, время от времени претерпевая колебания. А полюса его – Морена и Ужиный Король. Когда же Ведрич призвал богиню смерти, ну, пусть думал, что призвал… и убил пана Лежневского, стрелка дернулась к темной стороне. Но предки не дураки…
Айзенвальд потер шею, на которой, показалось Тумашу, заалела на миг полоса от сорванной цепочки с медальоном.
– Создали защиту от сволочей. Пятьсот лет короны в земле лежали – и вдруг всплыли?… Я-то полагал по наивности, что Эгле символы державности спасла. А на деле – механизм прямой связи с Узором.
Мужчина встал, оттолкнувшись от львиной головы. Принялся ковырять в замке хитро изогнутой проволокой.
– И первое, что я спрошу у него… Хрен с ним, с дуализмом. Но ведь нарочно так не перепутаешь. Носитель яростной животной жизни причиняет смерть, а та, что должна убивать – наоборот, жалеет и
Скрежетнув, отжался язычок замка. Из открытой двери повеяло затхлой прохладой и тишиной.
– Панове, панове! Какое счастье, панове… – упитанный офицер в мундире дрогичинских егерей перскочил низкую оградку у крыльца. Хрустнули цветочные стебли под лаковыми сапогами. С ивы сорвалась, сердито каркая, жирная ворона.
– Меня послали, а двери заперты…
Айзенвальд, преспокойно сунув отмычку в карман, склонив голову к плечу, разглядывал вислый нос незнакомца, глаза цвета спитого чая, подбритые на височках седые волосы.
– А по какой такой надобности… послали?
Дряблое лицо военного побагровело:
– Я не уполномочен!…
– Как пана величать?
– Майор Батурин… Никита Михайлович.
Генрих приветственно поднес пальцы к шляпе:
– Что ж мы на крыльце беседуем, Никита Михайлович? Пройдемте, – и вежливо указал на застеленный лысой ковровой дорожкой коридор.
– Так кто же вас все-таки послал, – рассуждал он словно сам с собой, – уж не Ведрич ли Александр Андреевич?
– А если и так?
– А уж не за коронами ли?
Лицо Батурина просияло:
– Господи! Так вы от него? Я могу идти?
Занецкий ухватил толстяка за рукав. Батурин нервно вздрогнул и оглянулся.
– И не стыдно вам, милейший, национальные святыни воровать?
– А? Что? Да как вы!…
Айзенвальд сдвинул шляпу на затылок. Батурин икнул.
– Я не… Они меня обложили. Этот рыжий… он самый страшный… сочит и сочит. От Случ-Мильчи меня гнал. И хоть бы кто его заметил! – майор до хруста сцепил пухлые волосатые пальцы. – Всему эскадрону глаза отвел! Только кони бесятся. Конь – существо тонкое… А этот скалится себе, вражина рыжая! И сармат под ним просвечивает.
– Так он что, мертвый?
– Еще какой мертвый! – Батурин в ажитации ухватил Генриха за рукав. – Вилы в спину ему воткнули. А ему хоть бы хны! Ездит… и пялится. Сова! А уж Ведрич… – зашептал Кит. – Я, как в тенетах, с ними. Знаете, что он мне велел?! Велел устроить, чтобы панна Легнич с ножом на меня кинулась. Мой полк Доминикан [61] охраняет…
Он стал быстро расстегивать воротник. У основания шеи открылась царапина. Никита ткнул в нее пальцем:
– Невесту не пожалел, понимаете?
61
Доминикане – монастырь, используемый под тюрьму
Генрих отступил, брезгливо отряхивая рукав. Но Батурин этого не заметил.
– А откуда она нож в тюрьме взяла? – удивился Занецкий.
Кит смерил студента взглядом:
– В хлебе. Я ей и пронес.
– Хитро-о, – даже как бы с одобрением протянул Айзенвальд. – А зачем было нужно, чтобы она на вас кидалась?
– Для смертного приговора. Сама-то эта дура Ведричу не нужна, – не замечая, как меняется лицо Занецкого и как Айзенвальд наступает ему на ногу, вещал Батурин. – У него в другой девке интерес. Чтоб спасать Антониду кинулась.