Good Again
Шрифт:
Пит усмехнулся, а потом затих, прежде чем сказать уже совсем другом тоном:
— Китнисс, можно я тебя кое о чем спрошу? — вопрос заставил меня внутренне собраться.
— Ты же знаешь, что можешь спросить меня о чем угодно.
— Почему ты не была так уж… обеспокоена тем… что я причинил тебе боль? То есть, я имею ввиду, что я пребывал в большем ужасе от всего произошедшего, чем ты сама
Сделав глубокий вдох, я пыталась собраться с мыслями. Подобны разговор несколько недель назад у меня уже состоялся с Доктором Аврелием, но так как он был очень напряженным
— Я и была в ужасе, поначалу. Но, думаю… думаю, я хотела, чтобы ты сделал мне больно. Где-то глубоко внутри я хотела, чтобы ты меня наказал.
— Но почему? — я слышала в его голосе, что он ошеломлен. — Почему ты хотела чего-то подобного?
Я онемела. Правда встала у меня поперек горла. Доктору Аврелию удалось выковырять ее из меня своими терапевтическими методами, но лишь потому, что я не пребывала в ужасе от перспективы потерять его. Я не боялась, что он меня раскроет, потому что я могла бы без него прожить. Но жить без Пита я бы не смогла.
— Китнисс? Скажи, отчего ты думаешь, что заслуживаешь наказания?
— Пит, не заставляй меня это говорить. Ты же знаешь…
— Китнисс, я здесь усвоил для себя один урок: что нужно произносить такие вещи вслух. Даже если это больно, ты должен вытащить их из себя. То, что причиняет боль, обязательно нужно проговаривать, потому что тогда это теряет надо тобой власть и больше не доставляет столько боли, если вообще не отступает, — он снова завозился, возможно, перекатываясь на постели, как будто мог от этого оказаться ближе ко мне. — Ты должна говорить: много раз, повторять это, пока не вырвешь все это из своей души. Это может произойти быстро, а порой потребуется целая жизнь, но каждый раз когда ты это говоришь, ты отбираешь у этого власть над собой, пока однажды, если поведет, не сможешь это пережить. Ты понимаешь?
— Но ты уже и так знаешь!
— И ты знаешь, что мне от этого ужасно больно! — мягко проговорил он. — Но если нам и нужно проговаривать такие вещи перед кем-то, по прежде всего друг перед другом. Кто еще сможет нас понять?
Хотя он меня и не видел, но я кивнула — самой себе.
— Мне кажется, что я этого заслуживаю и из-за Прим, и из-за твоей ноги, а еще из-за твоей семьи, охмора, Дистрикта Двенадцать. Мне кажется, что я виновата перед каждым, кто погиб… Я убила тебя, и тебя, и тебя…
— Я не сбрасываю со счетов то, что ты чувствуешь. И понимаю, почему ты это чувствуешь. Но и ты должна понять, что ты ошибаешься, — очень спокойно втолковывал мне Пит. — В каждой ситуации ты делала все от тебя зависящее, все, что только могла. Ты меньше всех заслуживаешь наказания, — он сделал паузу, давая мне время все обдумать. — И как тогда насчет меня? Я пытался убить тебя. Убил Митчелла. Мне пришлось убивать на арене. Разве я не заслужил наказания?
— Знаешь, это вообще нельзя сравнивать! — сказала я с ужасом. — С тобой уже случилось много чего ужасного, чего ты совершенно не заслужил.
— Потому что… — мой голос упал, и подбородок уже трясся так сильно, что я сомневалась сможет ли он разобрать то, что я говорю — Я никогда, ни при каких обстоятельствах
– Нет, я не преувеличиваю. — я закрыла глаза. Что бы там ни говорил Пит о том, что, мол, зло постепенно теряет свою власть над тобой, когда ты о нем говоришь, на самом деле она все равно мало-помалу продолжает тебя калечить, и ты все так же бьешься в агонии от боли, которую оно несет.
— Гейл убил Прим, — произнесла я тихо, и слова прозвучали гораздо отчетливее, чем я ожидала.
Тишина, которая повисла на линии, казалось, длилась бесконечно.
— Китнисс, я… Я был там. Бомбы взорвались на площади, правда или ложь?
— Правда, — прошептала я еле слышно, не желая снова воскрешать в памяти события того дня.
— Гейла там не было. Как…?
— Он создал эти бомбы, на пару с Битти. И я видела как они обсуждали механизм их действия задолго до того, как собрались на эту площадь. Они специально их так задумали, со вторым отложенным взрывом, чтобы причинить максимальный человеческий ущерб, — Максимальный человеческий ущерб. – Ну, и это сработало, потому что смерть Прим была тем самым максимальным ущербом, который кто-либо мог бы мне причинить.
Оттого, что я произнесла всё это вслух, сердце бешено забилось, и мне ничего не оставалось, как подпереть голову обеими руками, чтобы обрести хоть какую-то опору.
— Так вот из-за чего ты это сделала, — тихо сказал Пит больше самому себе.
Я кивнула, хотя знала, что он меня не видит.
— Невозможно было узнать это точно. Большинство прототипов Бити были сделаны на основе капитолийских образцов. Это могла сделать любая из сторон, — я злобно дернула за торчащую из покрывала нитку, расширив маленькую дырочку на стыке двух полотнищ. — Но сомнения было для меня достаточно.
И снова эта тишина. Я ждала того, как он отреагирует. Не знаю почему, но я была посрамлена – тем, что у меня погибла сестра, и мой лучший друг оказался все равно что ее убийцей — как будто все это определяло каким-то образом меня саму. Это было частью невероятно тяжкого бремени вины, которое я несла. Что же я за человек, если подобное могло со мной случиться?
После бесконечно долгой паузы, во время которой я ясно представляла себе Пита, обдумывающего все, что я сказала, и что из этого следует, он выдал вовсе не то, чего я от него ждала.
— Подумать только, а я-то был готов дать ему меня отделать, — прошипел он, и я услышала в его голосе намек на то, чего давным-давно уже от него не слыхала.
— Что… хочешь сказать, когда вы разговаривали в поезде? — спросила я.
Пит горько рассмеялся и сделал вид, что вообще меня не слышит.
— Он явился в Двенадцатый, прекрасно зная, что на нем висит такое… — в трубке что-то резко защелкало и зашуршало и я представила себе, как он меряет шагами свою больничную палату. — Он явился, чтобы забрать тебя, зная… — и я услышала громкий звук падения и треск ломающейся мебели. И тогда поняла, что же это такое было в его голосе — ярость.