Good Again
Шрифт:
Почему ты так печален?
В твоих глазах слезы…
Не сомневайся, доверься мне.
Не нужно стыдиться слез,
Открой мне свое сердце,
Я знаю, как нелегко тебе в эти трудные времена…
Вокруг сгущается мрак,
И ты не знаешь, как поступить…
В чем бы ты ни признался,
Ничто не заставит меня усомниться в тебе, перестать любить тебя…
Я буду рядом с тобой,
Я не уйду.
Я никому не позволю причинить тебе боль,
Я буду рядом с тобой…
Он стал затихать, вслушиваясь в мой голос, концентрируясь на нем.
Ты
Не держи ничего в себе,
Расскажи мне все.
Что за тайну ты скрываешь?
Когда тебя что-то тревожит, я тоже теряю покой,
Я всегда чувствую тебя, ведь ты живешь в моем сердце…
Если ты стоишь на распутье,
Не зная, чью сторону принять,
Позволь мне разделить твой путь, пойти вместе с тобой,
Даже если ты выберешь неверную дорогу…
Я буду рядом с тобой,
Я не уйду.
Я никому не позволю причинить тебе боль,
Я буду рядом с тобой!
Позволь мне быть рядом в эти трудные времена,
И я никогда не покину тебя,
Я всегда буду рядом с тобой.
Он повернулся ко мне, зрачки его снова были нормальными, и я вдруг взяла высокую ноту.
И когда…
Когда вокруг сгущается мрак,
Тебя охватывает одиночество…
Но теперь ты больше не будешь одинок!
Я буду рядом с тобой,
Я не уйду.
Я никому не позволю причинять тебе боль.
Я никогда не покину тебя,
Позволь мне быть рядом в эти трудные времена,
И я никогда не оставлю тебя.
Я буду рядом с тобой,
Я не уйду.
Я никому не позволю причинить тебе боль,
Я буду рядом с тобой.
Он протянул руку и дотронулся до моего лица так ласково, как может только луч солнечного света, струящегося из открытого окна. Его голова вновь легла мне на грудь, и я почувствовала, что напряжение, державшее его тело в заложниках, спадает, оставив после себя пустоту и усталость, от которой тяжелели веки. И я держала его в объятьях, ища в его лице признаки возвращающегося безумия, но их там больше не было. Когда его одолел сон, я все еще нависала над ним, охраняя его, как яркие фонари, что теперь освещали наш город.
***
В конце концов, я и сама задремала, убаюканная его ровным дыханием. Проснулась я от того, что он зашевелился, пристраивая голову поудобнее у меня на груди. Руки его чертили неясные узоры на моих ладонях. Я чуть было не вырубилась опять, но сон вспугнуло его настойчивое прикосновение.
— Ты в порядке? — неуверенно прошептала я, наклонившись к нему.
Он кивнул и замолчал так надолго, что меня снова стала засасывать дрема, взор мой туманился, я так и дрейфовала между сном и бодрствованием.
— У тебя самый удивительный голос на свете, — тихо произнес он. — Когда у меня приступ, я просто следую за ним и возвращаюсь.
Я вздрогнула, меня пронзило любопытство.
— Ты что, помнишь потом, как я тебе пою? — спросила я осторожно.
— Каждый раз.
— Даже как это было в первый раз? — прощупывала я почву.
Он кивнул.
— А все остальное ты тоже помнишь? — спросила я.
Пит вскинул на меня глаза, почувствовав, что
— Твой голос для меня всегда звучит ясно, в отличие от других звуков, они как будто эхо. Отчего так? — спросил он меня, продолжая чертить узоры на моей руке.
— Когда у тебя впервые случился при мне приступ, я тебе много всего наговорила.
Его пальцы замерли, и он пристально на меня взглянул.
— Ты что, и правда это говорила? Я думал, мне все это пригрезилось.
В смущении я откинулась на подушку.
— Можно было догадаться, что нечто столь восхитительное не мог мне в голову засунуть Капитолий, — его губы дернулись в улыбке, он меня обнял и стал целовать в живот. — Я мог бы слушать тебя весь день.
Я тоже улыбнулась, и мы так и лежали вместе долго-долго, мои пальцы забавлялись с его ушной раковиной, поглаживали мочку и краешек хряща. Но наш хрупкий покой был нарушен стуком в парадную дверь. Поначалу я лишь приподняла голову на звук, в душе надеясь его проигнорировать, но все-таки пришлось вставать, чтобы открыть.
— Одну минутку, — выкрикнула я, наскоро проводя рукой по растрепанным волосам и отодвигая Пита, чтобы стряхнуть сонливость и разгладить складки на платье. — Я пойду, — сказала я, чмокнув его в кончик носа.
Как и была, босая, я заспешила вниз по лестнице, все еще потягиваясь. Открыв же дверь, я обнаружила за нею Хеймитча с бутылкой в руке. И молча сделала шаг назад, чтобы впустить его.
— Да ты прошляпила обед, — пробормотал он. — И где мальчишка?
— Наверху, отдыхает. У него был ещё один приступ, — сказала я подходя к плите, чтобы вскипятить чайник. Мой желудок уже громко урчал от голода.
— И как он? — спросил Хеймитч. Может, он и был грубым ублюдком, но я знала, что он искренне любит Пита.
— Уже получше. Это был не полноценный приступ, но довольно сильный, — и я рассказала ему о нашем визите на место, где была его старая пекарня, опустив лишь несколько интимных подробностей.
— Ему бы все равно пришлось туда пойти рано или поздно. Хорошо, что ты была с ним, — сказал ментор.
Кивнув, я предложила ему чашку чаю. А он, как и ожидалось, отказался, помахав в воздухе своей бутылкой.
— Ты хоть ел? — спросила я, доставая из холодильника и ставя на плиту овощной суп. Он снова потряс бутылкой, и я приняла такой ответ за отрицательный.
— Ты что, ешь, только когда мы тебя кормим? — подколола я его, и без того зная, что он запросто может бесконечно долго существовать на одном хлебе и выпивке.
Он пожал плечами, и я сочла нужным просто поставить на стол еще одну тарелку. Когда я доставала из хлебницы свежий батон, над головой раздалось обычное тук-тук — Пит надевал свой протез. Вскоре он и сам появился на кухне: волосы дыбом, в глазах все та же грусть. Я улыбнулась тому, как очаровательна была его взъерошенная шевелюра, хотя в животе и шевелилась тревога, и шагнула к нему, чтобы пригладить непослушные кудри. И он воспользовался этим, чтобы притянуть меня к себе за талию и крепко, глубоко поцеловать, тем жарким поцелуем, который говорил о неотступном и томительном желании.