Горбатые мили
Шрифт:
— Про баб-то любопытно! Кто молол?
— Он, спец. То есть Лето. Изучил их, не как мы с тобой.
— А Серега теперь ни в ту, ни в другую руку ничего не возьмет.
— Ему стопроцентную пенсию назначат, поскольку известно, где травмировался.
— Это конечно. А как у него личная жизнь сложится? Ни обнять, ни прижать!
— Заладил!
— Т-с-с! Глазами водит. Под опущенными веками. Ты глянь, — показал на Серегу Зельцеров.
— Эх, не успел я отбить своим эрдэ, не поздравил о Новым годом.
— Деньги-то им перевел?
— А почему бы нет?
— Ну вот, говорю, твои теперь
— По-твоему, моя жена из этих?.. Приключения ищет?
— А, хватит. Где первый помощник? Раскис он…
— Врешь. Не думал бы так — не начал. А впрочем, она младше меня на десять лет. Пусть свое отгуляет.
Часы показывали двадцать два тридцать семь. Накрахмаленные, наглаженные скатерти на главном столе кают-компании и на шахматном источали далеко не будничную свежесть, как, кстати, и свернутые жесткими пирамидками салфетки. Расставленный между ними заграничный, до скрипа протертый сервиз на шестнадцать персон отражал в себе дорогой красный шпон переборок, угол белого рояля, цельнолитый, очень прочный подвесной телефон, раскачивающийся вымпел ВЦСПС…
Не хватало юмора в программе подготовленного концерта. А где б его позаимствовал Назар? Словно в изнеможении положил ладонь на выключатель.
Сразу во всех промежутках между круглыми иллюминаторами вспыхнули бра. Матовый успокаивающий свет наполнил собой все ровно и сполна.
Значит, так, правду сказал Игнатич про отвратительную мелкость… Намерение комсостава то же. Тому прямой признак — оставленный рояль. «Не нашелся, — скажут в парткоме. — Вовремя не оперся на общественность, не сумел обуздать кое-кого».
Он опасался, что конферанс из того, что попало под руку, никто не примет. А та же мысль шла дальше. «Капитан перегибает, а ему все с рук сходит. Приставлен к делу и делает его. Итоги нужны. Большие они или маленькие — главное, постоянно. К тому же не только в рыбцехе. Мне тоже надо бы еще когда выработать для себя линию.
Кого ты поставишь рядом с Зубакиным? Таких единицы. Скоро их придется выискивать или по-всякому заманивать на руководящие должности».
Тотчас Назар ощутил, будто позади осталась его с трудом взятая высота. Дернул за шнур звонка.
— Я же рядом, — выпалила в дверях Нонна.
— Прости, не видел. Это все, — перечеркнул рукой кают-компанию, — удалось тебе. Хорошо. Можешь. Ну, еще бы! — Вроде бы побоялся обидеть. — Пишешь? Художница! Теперь помоги, пожалуйста, официантке в столовой команды. Сервировку — туда. Все, что здесь есть. Тащи, друг.
— Весь фарфор?
— Не рассуждай!
— Только под вашу ответственность.
— Что, тебе, может, расписку дать?
— Вы тоже?.. Ну зачем обижать-то меня? Без того… — подняла конец фартука к глазам. — Как вы настояли, на конференцию еду.
— Я гордился бы на твоем месте. А еще незаурядная! — Он умчался к оркестрантам.
Сверьте часы: двадцать три пятьдесят две! Словно окрыленный, Назар служил предновогодью. Окинул всевбирающим взглядом елку столовой команды, задраенные по-штормовому иллюминаторы, сделанные снежинки — там, над матросами, среди вроде бы взятого в плен
— Хочу поставить… по вашим, самым точным. Сколько осталось до звездного часа?.. — захотел услышать от него, первого помощника, Бавин, довольный избранным выходом из подстроенного затруднения.
Назар не разрешил себе улыбнуться, по-новому собранно-деятельный. Развернулся на сто восемьдесят градусов, тотчас же наклонил туловище, упрямо нагнул наголо остриженную голову, шагнул в кем-то раскрытую дверь. Так прокладывают свой путь истинные мореходы сквозь толщу шквального антициклона. Расслабился напротив входа в кают-компанию. «Ты не что-нибудь… Без ведома Зубакина порушил р а з д е л е н и е в экипаже! Не спросил его: можно — нельзя? Держи ответ! — ухватился за облицовочную планку левой переборки, чтобы не пробежать лишнее. — Ах какой я храбрец все-таки или кто еще, как точнее? Только уже поздно что-либо… Нельзя со своего рубежа… Сознаешь? Правь вперед!»
В темной кают-компании, где-то недалеко от клавишей рояля, он повел по переборке сразу обеими ладонями: искал на ощупь телефон. Коснулся нижнего края таблички с надписями, кому где сидеть. Только отнял от нее руку, она зашуршала, ударилась уголком о плинтус. Посмеялся над собой: «Всех подряд низвергаю? Так ведь?» Пугнул на пробу себя: «Или покажет мне Зубакин спину, или посчитается, что уже не отделить комсостав от рядовых, не успеть — ушло время, можно новогоднее торжество сорвать, оно же не передвигается». Ненароком выбитая из гнезда телефонная трубка громко стукнула о палубу.
Назар не торопился. Нашарил шнур, подтянул его к себе, думая о том же, только уже с большей уверенностью в собственную удачу: «Постой! Я что делаю-то? Ловлю Зубакина натуральным образом. Как окуня! А иначе-то уже нельзя».
— Анатолий Иванович! («Что с моим голосом?») Все в сборе, всем разлили, красиво пускает пузырьки жидкость раздора. Или как ее еще?.. («Я должен был внушить себе, что ему не с кем больше таким образом, по-дружески. Ничего против меня не позволит».) Она уже на столе, вокруг желающие откушать.
Ни «прошу», никаких иных слов, чтобы засвидетельствовать, что следовал требованиям иерархии, Назар намеренно не употребил.
Мог ли это пропустить Зубакин? Он недоумевал. Прикрыл микрофон, осмотрел ковровую дорожку, и в его глубоко посаженных маленьких глазах затеплился интерес: «Что, опять началось?.. Насколько серьезно?»
«Если капитану вздумается раскрыть рот, все тогда мне»… — без страха представил свое будущее Назар и уведомил как бы между прочим, что на речи ему и себе отвел ровно по три минуты.