Горец IV

Макнамара Кристофер Лоуренс

— Почему? Тридцать миль — столько и обычный человек от зари до зари одолеет. А уж мы-то с тобой…

— Да, мы с тобой эти мили не пройдем — пробежим. И даже запыхаться не успеем. Но дело не в этом…

Конан вспомнил, как когда-то, невообразимо давно, он на спор с Рамиресом всего лишь за пару часов бегом настиг оленя.

Настиг, а когда олень рухнул на колени, загнанно поводя боками, — выхватил из ножен клеймору.

Выхватил, но не ударил.

Точнее, ударил — но не в горло и не под ребра. Глубоко надсек один из рогов

повыше первого отростка — чтобы при встрече узнать зверя по зарубке.

И по блеску в глазах Рамиреса (тот следовал за ним верхом) Конан понял, что поступил правильно.

— …Обо всем ты подумал, ученик мой, — сказал тогда Рамирес, и веселые морщинки разбежались от уголков его глаз.

— Лишь одно забыл. Самое простое.

Конан озадаченно нахмурил лоб:

— О чем забыл я, Учитель?

— Олени меняют корону своих рогов каждый год! Значит, если и встретишь еще раз своего крестника — не узнать тебе его!

И звонко захохотали после этих слов и Учитель, и ученик. А потом Конан задорно вскинул подбородок:

— Ничего! Быть может, я этого самца еще в нынешнем году разок догоню! Еще прежде, чем он рога сменит…

И снова хохотали они: один — сидя в седле, другой — стоя перед ним… А в нескольких шагах от них поднимался с земли отдышавшийся ветвисторогий красавец.

Уже без страха поднимался…

Да, когда Учителем был Рамирес — было так…

А когда Конан стал Учителем — иное испытание он придумал для Дункана.

Бежал Дункан рядом со всадником, стараясь не отстать.

Сперва — за холку коня придерживаясь. А потом, научившись владеть не только мышцами своих ног, но и управлять дыханием, — уже без всякой поддержки.

И уже где-то через неделю, когда полностью раскрыл свою Силу ученик,

— около трех часов могли продолжаться такие гонки, но не больше.

Не больше. Потому что уставал.

Не Дункан уставал — конь…

Лошадь выносливее оленя, но даже она не в силах держать большую скорость свыше трех часов. Иначе — запалится, сожжет себе легкие.

Конечно, если пустить коня с места в карьер — ни один бегун, даже тот, которого подгоняет Сила, не сможет его догнать. Но на карьере лошадь выдерживает короткие минуты…

Вот почему для боя и для дальней дороги ценятся разные лошади. В бою

— нужен быстрый галоп. В пути — плавный шаг.

Галопом долго не проскачешь…

Говорили в старину: никто не покроет за день больше миль, чем составляет конский переход…

24

Все это знал не только Конан, но и Дункан. А если бы и не знал раньше

— успел бы узнать за три с лишним года странствий.

Одиночка, даже пешим будучи, может передвигаться быстрее всадника. Но невозможно все, что требуется в долгом и далеком походе, унести на своих плечах.

Это — во-первых.

И совсем иначе посмотрят на пешего пришельца в Эдинбурге. Пожалуй, могут и

не допустить пред лицо короля.

Пешком ходить — удел простолюдина…

Это — во-вторых.

— Давай сделаем так… — продолжал Дункан гнуть свою линию. — Вернемся на постоялый двор — тот, что в двух милях отсюда. Оставим коней на попечение хозяина. А завтра-послезавтра, по подсохшей дороге, он пошлет их в столицу с кем-нибудь из слуг…

Конан сдержал улыбку. Ученик его явно не представлял себе, что столица — несколько больше размером, чем бывают деревушки в Хайленде. И найти там двух приезжих…

— Не боишься, что разминемся мы с посланным слугой? — спросил он.

Но Дункан и тут неправильно понял его:

— Нет, не боюсь. А-а, понял! Ты проверяешь, правильно ли я понял твои наставления о том, чем Равнина отличается от Гор?

— Ну, допустим…

— Так вот: не боюсь я, потому что… — Дункан завел вверх глаза и выпалил на едином вздохе, словно отвечая урок. — Потому что на дорогах здесь не грабят — днем, во всяком случае. И еще — есть такая вещь… сейчас… сейчас… вспомню… Ну, как она называется?

— Суд.

— Да, суд! И если хозяин не сохранит доверенных ему лошадей — судья по приговору снимет его вывеску [снятие вывески с постоялого двора, трактира и т.п. означало закрытие заведения до тех пор, пока не возмещен ущерб потерпевшим и не выплачен штраф в пользу суда]. Так что — себе дороже будет…

— Ну, а что мы будем делать в Эдинбурге эти два дня?

— Ну, как что… Порасспрашиваем, справки наведем… — Дункан озадаченно сдвинул брови. На сей раз он не был убежден в правильности своего ответа.

— И это правильно. Наведем справки… — Конан вдруг без всякого предупреждения натянул поводья — и конь встал, разворачиваясь боком. Прежде, чем Дункан успел сообразить, в чем дело, Конан уже стоял на земле.

— Держи! — кинул он Дункану повод.

— Ты куда? — ошеломленно спросил тот, взяв лошадь своего Учителя под уздцы.

— Справки наводить… — ответил Конан абсолютно серьезно.

Дорога в этом месте раздваивалась. Вернее, не то чтобы раздваивалась, а… Прямо шел основной тракт, измятый бесчисленным множеством ног и копыт, вспухший от влаги, раскисший. А вправо от него ветвилась маленькая тропка. Настолько маленькая, что трава на ней не была протоптана до грунта.

Лишь вытянулись вдоль земли не по-осеннему зеленые травинки, словно склонились в поклоне — с достоинством, но без страха и раболепия.

А по краям тропки, местами же — и на ней самой — яркими, многоцветными звездами распустились полевые цветы.

Поздние цветы, самые последние в этом году. Пожалуй, даже слишком они поздние! В других местах — давно осыпались лепестки…

Но именно они скрывали тропу от глаз незнающего. А глазам знающего — наоборот, показывали путь.

И осторожно ступал Конан, стараясь не мять ни зеленое, ни разноцветное.