Горизонт 400
Шрифт:
— Ну как же! Это ж пара! Единственная из возможных, к уже имеющейся у вас… двадцать! — её глаза и рожа на миг стала нормальной, чтобы тут же вновь исказится в маске склизко существа.
А я, пока торгаш пытался найти воздух, и сердце, подумал «как это сестренка вообще умудряется так ловко подбирать столь удачные слова иностранного языка?». Ловко, и главное быстро! Не давая оппоненту опомнится.
— Что?! — кажется бедняга совсем поплыл — Какие двадцать?! Ты что, девка, с дуба рухнула?! Ты… ты…
Ну вообще, она конечно перебрала! За такие
— Двадцать! — вновь повторила девушка, хотя прозвучало это скорее уже как «квадцать», и сроду не на английском.
Хотя я блин уверен! Произнесла она именно «twenty», слово, по звучанию никак не похожее на «кваканье лягушки», но услышал почему-то именно это. А сама сестра, её морда, кажется стала растекаться в жабью.
Ужас! И это ведь только то, что вижу я! А что испытывает торгаш… находясь в непосредственной близости…
— КкваАдцать…
Она надула щеки, растянула губы, сузила глаза, надвинув сверху еще и брови, и втянула подбородок, выперев голову в пред, на предельно доступную для шеи дальность. Что, в сочетании с мокрой одеждой и волосами… добавило сюру картине. Но поскольку торгаш уже не здесь, и смотрит исключительно на лицо… кажется, поезд отправляется.
Сестра показала за спиной большой палец, а я вздохнул. Артистка блин! Хотя в большинстве своем её трюки вызывают только смех, иногда они срабатывают. Как например сейчас, с этим торговцем, что уже буквально как кролик пред удавом. Главное не спугнуть! Сейчас главное не спугнуть! Чтобы он не отвлекся, не посмотрел на меня — не смотреть на торгаша! Не смотреть! На одежду девушки — ну, тут я уже ничего не сделаю. Кто-нибудь не вошел, а за окном не сверкнула молния.
— Ппппппетнадцать! — пролепетал он, по-прежнему глядя куда-то в пустоту, в сторону лица сестренки.
— Квадцать! — выдала она ответ гортанным голосом, и торгаш мелко-мелко закивал.
Выложил монеты, получил туфлю. Сестра пошла прочь, на выход, на ходу и с явным усилием, возвращая лицу нормальную форму. А продавец так и остался стоять, прижимая грязный тапок к груди, смотря в пустоту, где совсем недавно было лицо моей сестрицы. И только когда мы уже были в дверном проёме, он сел на свой столь старательно насиженный стульчик, по-прежнему крепко сжимая все тот же тапок и кажется наконец осознавая, как его надули! Не дали получить прибыли с лохов.
В прочем, я почти уверен — он своего не упустит! И эти туфли, как пара, буду стоить в его магазине минимум тридцать этих неведомых Yumis. Главное, чтобы деньги в наших руках не оказались подделкой!
— Ох, блин! Морда болит! — простонала сестренка, массируя физиономию.
— Не морда, а лицо! — поправил её я за подобное надругательство над собой.
— В моем случае морда! Думаешь, я не знаю, как выгляжу в такие моменты? — сурово, и даже немного рассерженно, проговорила она, глядя на меня.
— Знаешь! Я же тебе показывал фотки.
— Тфу блин! Не напоминай!
Итак! Пожрать!
— А что если зайти в харчевню с черного хода? — предложила сестра, и я практически услышал пение ангелов.
А че! И стремительно преодолев отделяющее нас от филейной части питейного заведения расстояние, мы ввалились прямо на кухню, к ошалелым от такого поворота поварам. Обеднели на один юмис, и получили в своё распоряжения целую жаренную свинью, только вынутую из печки. Её планировали разделать, соусом полить, и снести шахтерам… но мы по-моему и сырую б сожрали, только дай!
— Слушай, брафт, а у нас зафоротка килькек не будет? — поинтересовалась сестренка, прерываясь на миг от поедания сочного, жирного, ароматного печеного мяса!
Не идущего ни в какое сравнение с той гадостью на костях кобольда.
— Будет. — буркнул я в ответ — Но ты попробуй остановиться, а я посмотрю.
Сестра намек поняла, диспозицию — оценила, политику — спрогнозировала, и принялась поглощать пищу с удвоенной силой. Ведь степень того, насколько мы оголодали, я понял только сейчас. Наконец начав есть.
Да… живот скрутило раньше, чем хотелось. Чем кончилась туша. И полилось с обоих концов, и стало до такой степени паршиво… что я еле-еле, сумел доползти до улицы, призвать дверь в это гребанное подземелье. Открыть, впихнуть туда тело, отдельно от разума, сестры, свинью, все так же жаренную, но похудевшею, залезть следом, и вырубиться, навалившись на дверку с иной стороны, рискуя захлебнутся в собственной рвоте.
Чтобы очнутся в собственных испражнениях! А еще в жуткой антисанитарии, рядом с тухлой свиньей, и вонючим трупом.
Но это все на самом деле туфта! Вот то, что за дверью за моей спиной, кто-то на певучем французском жаловался на вонь человеческих городов, а в двери красуется свежий след от топора, пуская в комнату лучик счастья молодого солнца — вот это да! Вот это — проблема.
— Эй, сестренка, ты тут? Эй! Вика! Виктория! Сеструх? Сука канцелярская!..
— Заткнись, депутат без мандатный, мэр туалетный — простонало мне в ответ чудо-юдо рядом с трупом — Не когда больше не буду жрать с тобой на пару!
Нда… лицо осунулось, щеки обвисли, руки веточки, ножки корыжками, а ребра… даже сквозь мантию видно. Ладно хоть только с боков! Сыски, никуда не делись. Хотя и тоже, похудели.
— Что с тобой случилось, сестрица? — изумился я такому виду кровинки.
— Восемь часов извержения! Че со мной могло случиться? Думала сдохну.
— А я? — принялся ощупывать я сам себя, измазанного чем-то липким.
— А ты делал тоже самое, только не приходя в сознание. Думала захлебнешься.
— О ужас! Как думаешь — взглянул я на отверстия приточной вентиляции — эти дырки можно использовать как канализацию?