Горизонт края света
Шрифт:
Вот Лёшу, видно, и подстрекал его внутренний упрямец. Он, не оборачиваясь, легко и споро шёл вперёд.
– Ладно, Дятел, брось, – примирительно сказал я. – Не надо было его допекать. У каждого свои заморочки…
– Шуток не понимает, – пробурчал Дятел. – Ишь, правильный какой!
А Лёша упрямо не поворачивал головы, как мы его не окликали, и уходил всё дальше и дальше – что ж, мастак: в тундре вырос.
Наверное, он всё-таки прав. Хотя, конечно, смешно: вон он, трактор, оранжевой точкой темнеет у холма. Ну, и проехали бы на нём, мало ли техники вот в эту самую минуту бороздит тундру? Машиной меньше, машиной больше – какая разница?
– Вот Лёша, вот дружочек, – бубнил Дятел. – Ай, сорванец! Что теперь? А теперь вот что: как при социализме, рационализацию трактору придумывать. Чтоб тундре не вредил.
– И придумай.
– И придумаю, – упрямо мотнул головой Олег. – Чтоб я мз-за всяких психов при наличии машины топал пешком, это надо же! Думаешь, Лёшка один такой? Ещё подобные найдутся.
Дятел дурачился. Нет, о рационализации он не пустословил – серьёзно сказал. Может, и вправду что-нибудь скумекает?
А Лёша догнать себя не давал – не сбавляя шага, упрямо держал дистанцию. И вдруг остановился как вкопанный, будто наткнулся на стеклянную стену. Минуту-другую он вглядывался во что-то перед собой и, осторожно повернувшись к нам, отчаянно, не говоря ни слова, замаячил: тихо, мол, не балабольте!
Ничего не понимая, мы остановились и посмотрели в ту сторону, куда показывал Лёша. Вдали по бескрайней тундре вышагивал журавль. Время от времени птица поджимала одну ногу и, балансируя на другой, нагибалась к земле и что-то там искала. И снова неторопливо, размерено журавль переставлял длинные ноги: шаг вперёд – голова назад, ещё шаг – голова вперёд, при этом птица держала спину прямо как дама самого строгого воспитания.
Одиночество этого журавля нарушил другой. Приземлился рядом, поблескивая красноватым оперением, и тут же с подозрением уставился в сторону Лёши. Наш «объект» тоже встревожился, пробежал несколько метров и взлетел. Вслед за ним набрал высоту и пришелец.
– Это красные журавли! – кричал и от радости смеялся Лёша. – Их ещё канадскими называют. Очень редкие! Давно я их не видел…
– И это всё, что ты можешь заявить в своё оправдание? – пошутил Дятел. – Так бы и сказал: не заводи трактор, журавлей спугнёшь, а я хочу ими полюбоваться.
– Иди ты, – весело огрызнулся Лёша. – Эти птицы от вашей техники уже на край света шарахнулись. Думали: тут покой. А ты – трактором их пугать!
Он, забыв недавнюю обиду, вдохновенно рассказывал нам о чудесном красном журавле, сохранившемся лишь на Канаде, Аляске да у нас, на Камчатке и Чукотке. Их очень мало, и встретить этих птиц – большая удача.
Разговоры о журавлях хоть как-то скрашивали нашу дорогу, но в конце концов даже неутомимый Лёша поскучнел и замолчал. Одуревшие от жары, комаров и жажды (как нарочно, чистых ручьёв не встречалось), мы добрались наконец до длинной речной излучины.
Река изгибалась дугой, образуя тихий, неглубокий
Влево от места слияния двух рек вздымался небольшой холмик, покрытый тёмной зеленью; кое-где белели в ней клочки пушицы. В кустах у основания холмика звенели малиновые колокольчики пеночек. Время от времени какая-нибудь из птах покидала занятую веточку и подлетала к ручейку. Он вился меж камней, взбивая серебристую пену у серого островерхого валуна. «Пью-пью-пью!» – кричали ей вдогогнку товарки. «Тля-тля-тля!» – ответствовала оторвавшаяся напарница и, наскоро попив, снова устремлялась к своей веточке, чтоб похвастаться: «Пью-пила, пью-пила!»
Дружные птички, ничего не скажешь. Никогда поодиночке не селятся – только стайкой. Вместе им, наверное, легче охранять свои гнезда, добывать корм и выращивать потомство.
– Да-а, стоило тащиться в эдакую даль, чтобы пеночек послушать, – иронично поцокал языком Дятел. – Нет тут никакого зимовья, вот помянёте моё слово…
Дорогу к птичьему раю преграждали толстые, в три пальца, стебли борщевика с широкополыми белыми шляпами. А за ними торчали пики рогоза и простирались настоящие дебри тёмно-зелёных болотных трав.
– Н-да, а нам ведь туда надо как-то продраться, – вздохнул Лёша. – Ничего не поделаешь, выломаем каждый по две берёзки, сделаем жердины и вперёд…
– А охрана природы как же? – съехидничал Олег.
– Дарами природы стоит пользоваться разумно, – засмеялся Лёша. – Вон Игорь об этом в газете пишет. Понял?
– Да ладно тебе, фу-ты, ну-ты!
Мы срубили несколько берёзок, обтесали сучья м пошли через болото: одной жердиной путь проверяешь, по другой идёшь. Как до конца жердины дойдёшь, вперёд бросаешь другую жердину, а ту, что под ногами, поднимаешь и ею подпираешься. Так и переступали. Медленно, конечно, но зато надёжно.
И куда нас черти несут? – бурчал Дятел то ли в шутку, то ли всерьёз. – В прошлый раз, кстати, здесь сухо было, никаких проблем – шпарь себе напрямки, без всяких проблем!
Лёша переступал по своей жёрдочке молча, и я тоже, озабоченный балансировкой на своей берёзке, молчал, а Дятел балагурил:
– Ну и народ. Что за люди? Куда нас несёт? Разве отсюда не видно: никакого зимовья на холме нет.
– Да что ты заладил одно и то же? – возмутился Лёша и передразнил: Что за люди, что за люди? А такие вот мы дуроломы: вперёд, и никаких гвоздей!
Окончательно переругаться они, слава богу, не успели, потому чо болотце скоро кончилось. Правда, в ногах путалась густая трава, она хватала нас за щиколотки жгутами корней, но всё-таки, наконец, можно было идти без всяких жердин.
На полянке мы отдышались, отряхнулись от грязи и налипшего пуха сушеницы 55 . Лёша сказал, что пойдёт к реке, а Дятел, подмигнув мне, предложил:
– Ну что, поищем тут, как говорится, следы минувших эпох? Или – костерок, чаёк сварганим, а?
55
сушеница болотная – травянистое растение