Горизонт
Шрифт:
Выйдя из метро, он обшарил внутренний карман пиджака и обнаружил, что забыл бумажку с именем секретарши, ее адресом и номером телефона. Он запомнил лишь фамилию: Клеман. И еще название улицы: Дод-де-ла-Брюнри. Он не знал, где она находится. И спросил у прохожего, как пройти. «Идите прямо через площадь, первый поворот, не доходя до улицы Булонь».
Он ожидал увидеть небольшую улочку с невысокими домами и надеялся, что на дверях не будет кодовых замков. Ему понадобится только просмотреть списки жильцов и отыскать среди них мадемуазель Клеман. Однако дома оказались небоскребами не хуже тех, на бывшей набережной Вокзала, которые он впервые увидел в день посещения агентства Бойаваля. Высоченные новые здания. На одной стороне улицы семь четных: № 2, № 6, № 10, № 12, № 16, № 20, № 26.
На середине площади у него закружилась голова. Он стал вслух повторять название красной церкви, где прятался в детстве весь вечер от женщины с рыжими волосами, своей вроде бы матери, и лжетореадора. Святая Жанна Шантальская.
Босманс вошел в кафе и сел за первый же столик на красный кожаный диван. Он воображал, как закажет бутылку чего-нибудь крепкого, будет пить прямо из горлышка, опьянеет, почувствует наконец умиротворение. И громко рассмеялся, сидя один на красном диване.
Подошел официант, Босманс попросил срывающимся голосом:
— Будьте добры, стакан молока.
Он постарался дышать ровно и глубоко. Святая Жанна Шантальская. Ну вот, так гораздо лучше. Понемногу пришел в себя. Хорошо бы с кем-нибудь поговорить, вместе посмеяться над недавним приступом страха. Подумать только… в таком почтенном возрасте… Ведь улица Дод-де-ля-Брюнри не девственные леса Амазонки, верно? Теперь он совсем успокоился.
Возбуждение сменилось вялостью. Босманс решил никуда не уходить отсюда, просидеть здесь до темноты. Хотя больше нечего бояться. Мать и расстрига вместе с жалкой свитой призраков прошлого не рыщут в поисках мальчика на машине в четыре лошадиных силы уже добрых полвека.
Он рассеянно слушал разговоры немногочисленных посетителей за другими столиками. Было около девяти часов вечера. Вдруг в кафе вошла пожилая женщина, седая, коротко стриженная; она тяжело ступала, опираясь на руку молоденькой девушки. На пожилой были бежевый плащ, черные брюки. Девушка усадила ее за столик в глубине зала, сама села рядом с ней на диван. Снимать плащ старуха не стала.
Сначала Босманс смотрел на нее так же, как на всех остальных, бегло, мимоходом, переводил взгляд с одного лица на другое, то рассматривал прохожего на улице за стеклом, то Красную церковь Святой Жанны Шантальской на той стороне площади. Но вот девушка протянула седой женщине ежедневник, и та написала в нем несколько слов левой рукой. Его всегда поражала у левшей необычная манера держать ручку, чуть ли не в кулаке. Может быть, именно это пробудило в нем смутное воспоминание? Он внимательнее всмотрелся в нее, и ему показалось, что он ее узнал, хотя прошло столько лет. Ивонна Левша. Как-то вечером они с Маргарет были у нее, он увидел, что она пишет левой рукой, и пошутил: «Вы с честью носите свое имя».
Не одно десятилетие минуло с тех пор… Тот факт, что Ивонна Левша еще жива и находится совсем рядом, что проще простого подойти и заговорить с ней — вот только он не помнил, как обращался к ней прежде, — вызывал у него противоречивые чувства. Он не мог заставить себя приблизиться к ней: «В любом случае она меня не узнает, — подумал он. — Наши с Маргарет имена ничего ей не скажут. Мы явственно запоминаем людей, если познакомились с ними в юности. В эту пору все производят на нас впечатление, удивляют… Но нельзя потребовать столь же ярких воспоминаний от людей, которым мы
Время от времени старуха оборачивалась к девушке, и каждое движение давалось ей с таким же трудом, как ходьба. Подходя к столику, она опиралась то на руку своей спутницы, то на ее плечо. Едва переставляла ноги, не могла сесть на диван без помощи. «Должно быть, она ослепла», — решил Босманс. Нет, ничего подобного, взяла меню и принялась читать. Просто состарилась, только и всего.
«Не подкоси меня недавний приступ страха, мне хватило бы смелости заговорить с ней даже в том случае, если она не вспомнит, кто я. Вдруг она тоже живет в высотном доме среди тысячи тысяч людей на улице Дод-де-ля-Брюнри? Ивонна Левша. Мадемуазель Клеман. Вот уж заурядные имена, их трудно запомнить, а те, что их носят, растворяются со временем в безымянной толпе».
Он не мог отвести взгляд от лица Ивонны Левши. Хотя боялся, что тем самым привлечет ее внимание. Ничуть не бывало. Она по-прежнему беседовала с девушкой, до Босманса долетали даже отдельные слова, особенно ясно он слышал то, что звонко и отчетливо говорила девушка. Она называла Ивонну Левшу на «вы». «Вы так и будете сидеть в плаще?» — спросила она, а та кивнула. Ее лицо было покрыто сетью мельчайших морщинок, словно в молодости она слишком часто бывала на ярком солнце. Босманс вспомнил рябоватые скулы Бойаваля. «С ней все наоборот, — подумал он. — Сними сеть морщин и увидишь прежнее гладкое лицо женщины, нашей с Маргарет знакомой в давние времена».
Только вот голос сбивал его с толку — редкие отрывистые реплики слышались в ответ на расспросы молодой собеседницы. Хриплый голос, непохожий на прежний. За годы он износился и будто бы шел откуда-то издалека. Босманс разобрал, однако, целую фразу: «Я должна вернуться к десяти часам, не позже». Возможно, она жила в доме престарелых, где обитатели неукоснительно подчинялись расписанию.
Официант принес старухе гренадин и яблочный пирог. Девушка заказала кока-колу. Они заговорили о чем-то вполголоса. Девушка снова протянула спутнице ежедневник, и та стала листать его, словно проверяла, на какое число назначена важная встреча. Она сидела в плаще с поднятым воротником, и казалось, что она смотрит расписание поездов в зале ожидания на вокзале.
«Я должна вернуться к десяти часам, не позже».
Босманс понимал, что запомнит ее слова навсегда и они неизменно будут причинять ему острую боль, как колотье в боку. Он так и не узнает, что она хотела сказать, и будет испытывать угрызения совести: снова не дослушал, не расспросил, дал уйти. «Глупость какая, нас разделяет всего один шаг. Я должен поговорить с ней». Ему вспомнилась медная табличка на двери с двумя разными фамилиями: «Ивонна Левша. Андре Путрель». Увидев ее впервые, они с Маргарет удивились. Из-за этих людей Маргарет поспешно уехала из Парижа, — а он так и не узнал, что случилось. Первое время покупал газеты и в хронике происшествий искал этих двоих, Андре Путреля, Ивонну Левшу. Ничего. Тишина. Пустота. Босманс часто размышлял: знала ли Маргарет о них больше, чем он? Ему вспомнились слова Ивонны Левши при их первой встрече: «Андре вам все объяснит». Но Андре ничего ему не объяснил. Не успел. Через несколько лет Босманс оказался на улице Виктора Гюго, там, где прежде был дом № 194. На его месте выросла огромная новостройка с остекленными лоджиями. Ивонна Левша. Андре Путрель. Будто бы вас и не было вовсе.
Ивонна Левша листала и листала ежедневник, а девушка что-то тихо ей говорила. «Действительно, нужно сделать всего один шаг. Узнаю у нее, что сталось с Андре Путрелем и маленьким Петером. Маленький Петер. Так они называли мальчика. А мы с Маргарет звали его просто Петер. Пусть Ивонна объяснит мне все наконец с самого начала, с незапамятных времен „магов и магинь с улицы Синей“…» Однако встать он не мог, ноги налились свинцовой тяжестью. «Храбрости не хватает. Я не хочу знать правду, мне больше нравится неопределенность».