Горлица
Шрифт:
– Ну вот, а ты говорил! Он опять за старое взялся!
* * *
Проснулся я поздно, после обеда. Комната моя была светлая, чистая и уютная. В окно заглядывало низкое зимнее солнце. Я лежал в кровати голый, укрытый одеялом и пледом. Рядом стул с аккуратно сложенной одеждой. Откуда-то снизу доносились глухие звуки и голоса. В комнате чуть слышался сладкий запах моей девочки. Я всё ещё был у неё в гостях. Озираюсь по сторонам, вспоминаю сцены ночной вечеринки. Вспомнил всё…
Физически чувствовал себя хорошо, молодой крепкий организм легко справился с алкогольным
Послышались шаги, и дверь в мою комнату тихо приоткрылась.
– Ну что, касатик, проснулся? – ласково улыбаясь, в комнату вошёл дедушка Харрис.
Я повыше натянул на себя одеяло и отвёл от него стыдливый взгляд. Он присел на кровать, похлопал меня по руке и спросил:
– Думаешь, не по зубам тебе наша девочка?
Я молчал. Мне было так стыдно, что хотелось провалиться сквозь землю. Лучше бы я не родился!
Дедушка Харрис был человек тонкой натуры и видел движение людских сердец. Он был одним из тех чутких, внимательных взрослых, с которыми всегда просто и легко. Он умел утешать и взбадривать. Его все любили.
– Знаешь, – продолжал он, – ведь я со своею старухой примерно так же сходился. Она растопила моё жёсткое сердце, как в сказке про Кая и Герду. Время было такое. Характер у нас обоих не из лёгких. Я был задирист, норовил ущипнуть, сделать по-своему. Она же терпела и ждала. А когда наступал нужный момент, брала меня за грудки и трясла изо всех сил, как грушу.
Улыбаясь, он взял меня за плечи и легонько потряс. В ответ и я грустно улыбнулся, поняв намёк. Самовлюблённый болван получил по заслугам…
– Ты хороший мальчик, мы все об этом знаем, – продолжал он, – и, поверь мне, то, что случилось – не самое плохое в твоей жизни. Когда-нибудь ты это поймёшь, и вы будете об этом вспоминать и смеяться.
После этих слов мне стало жалко себя, на глаза накатились слёзы, хотел их скрыть и не мог. Дедушка Харрис спокойно смотрел на меня, потом встал, поправил одеяло у меня в ногах и направился к выходу. Сделав пару шагов, обернулся и добавил:
– Ты полежи, отдохни немного. А затем вставай, одевайся, умывайся и спускайся к нам. Все тебя ждут. Твои друзья скучают по тебе. Сегодня же Новый год, и у Анны день рождения. Так что, давай!
Я отвернулся.
– И ещё, – сказал он, подойдя к двери, – но только по большому секрету. Умеешь хранить тайны?
Я хмыкнул невнятно.
– Внучку свою я знаю вдоль и поперёк. Она моей старухе все уши про тебя прожужжала. После смерти бабки твоей только и разговоры шли, что о тебе, и она очень ждала, когда же ты приедешь.
Дедушка Харрис вышел из комнаты. Я остался один на один со своими мыслями.
Чуть погодя раздался стук и осторожно приоткрылась дверь – в комнату вошла моя девочка.
– Там мама твоя пришла, принесла чистую рубашку и бельё. Вот, бери. Я положу их здесь. Ты будешь мыться? – спросила она.
– Да, – ответил я, пряча глаза.
– Ванная напротив. Там всё есть: мыло, шампунь. Ну, сам разберёшься.
Она забрала мои грязные вещи и вышла.
* * *
В ванной комнате
Бабка Герда не удержалась:
– Давай, давай, проходи! Не стесняйся, чего мы у тебя-то не видели? Уж с пяти лет наблюдаем твои закидоны.
– Бабушка! – пыталась одёрнуть её моя девочка.
– И твои тоже, – прогундосила Герда.
Все взорвались смехом. «Какое счастье, – подумал я, – что у её бабки есть чувство юмора». Внимание с меня переключилось, и обстановка сама собой разрядилась.
Выходные были длинными, поэтому никто никуда не разъехался, все, за исключением нескольких человек, были в сборе. В большом доме места хватало всем, а кому не хватило, ночевали у соседей. Мамы моей уже не было. Не дождавшись меня, она ушла. Я прошёл к столу и сел рядом со своими друзьями. Немного перекусив и выпив горячего чаю, мы вышли на улицу погулять. Наконец-то внутреннее напряжение меня отпустило.
– Ну, чего было-то? – живо поинтересовался я.
– А ты что, не помнишь, что ли, ничего? – заржали мои друзья.
– Почему? Помню, но не всё. Что было потом?
– А потом, – хохотали они безудержно, – тебя за руки и за ноги потащили наверх по лестнице в её комнату и бросили на кровать.
– Кто бросил, кто тащил? – не унимался я.
– Кто, кто? Харрис-пистолет с бабкой и её родители. А все помогали.
Почувствовав свою уязвимость, я отвернулся, было противно и стыдно представлять эту картину.
– Ну, а она что? – спросил раздражённо. Всё же любопытно и важно узнать о её роли. Хохот не прекращался, а только усиливался.
– А она, – еле переводя дыхание, гоготали друзья, – бегала вокруг тебя в лифчике и трусах с тазиками. Тебя рвало, она их подносила и обтирала блевотину, пока бабка чем-то не дала ей по башке, заорав, чтобы оделась.
Я замолк, мне было совсем не смешно… Хорошо, что хотя бы погода по-зимнему прекрасна. Мороз и солнце, день чудесный! Солнце уже клонилось к горизонту. Мы прогуливались недалеко от дома, возле леса. Я смотрел по сторонам и дышал полной грудью, чтобы хоть как-то восстановиться.
– Ну, а хахаль что, композитор её? – спросил я уже спокойно.
– Да какой это хахаль, ты чё! Это такой же пацан, как все, но оказался жертвой интрижки, как и ты. Ты чего, не понял ещё? Мы же предупреждали, что она дразнит тебя! Он после твоего выступления затих и вырубился под сосной. Когда мы уходили, он там и спал.
– А она где была?
Ребята остановились и перестали смеяться. Тон менялся, нужна была передышка.
– А она, Вадька, – продолжили уже серьёзно, – до утра бегала возле тебя, всё что-то убирала и подтирала. Потом ей бабка постелила на полу в коридоре, рядом с твоей дверью, и сказала, мол, спи, как собака, за свои игрища, хлопнула дверью и ушла к себе. Ну, и мы тоже ушли домой, спать.