Горм, сын Хёрдакнута
Шрифт:
– Кром… Вернемся в Йорвик, это ты Адальфлейд сам рассказывай!
– Я – обратно, обратно в Энгульсей? Нет, судьба мне здесь определила быть. Лет через пять, если б можно было… Можно б в гости съездить, матери внуков показать, а так, нет. Потом, к чему государыне-хранительнице это знать? Сгинули, и сгинули. Отрава в тех оловянных плошках, видно, не того, не того волка в них кормила, – Виктрид мотнул головой в сторону Аксуды.
Аса кивнула:
– Верно, только при чем здесь волк?
– Да тут Аксуда про волков притчу рассказывал, – Хельги вдруг сообразил, что так и не получил ответа на свой вопрос. – Виктрид, а навоз-то
– Может, этот самый лютый волк, что-то его не по поре так на север занесло… Лютый волк, или родня его, спугнул небольшое, голов на десять тысяч, стадо местных туров – на одном из языков шести племен длинных домов их зовут «текрияки.» А навалить, навалить текрияки могут…
– Погоди… так как притча связана с кучей?
– Да никак. Ошибка перевода?
Глава 43
Угли, собранные в жалкую кучку на железной решетке под медным раструбом вытяжки, начали подергиваться золой. У огонька в кузнице сидели трое, не вполне успешно пытаясь согреться – дрова, как и все другие припасы, были на исходе, а зима оказалась в состоянии на прощание принести промозглый холод даже на Килее.
– Может не сработать, – сказал Торфи.
Горм отхлебнул из кружки. Пиво было откровенно дрянное, на слабой браге из солода с по сусекам скребенной смеси остатков ячменя, проса, и ржи, с добавленными в него приправами, почти успешно скрывавшими привкусы плесени, спорыньи и чего-то на грани ощутимого, но еще мерзее, напоминавшего о крысах. Того хуже, это претительное пойло могло вполне оказаться последним пивом в его жизни. Старший Хёрдакнутссон неохотно согласился:
– Твоя правда. Кто это сказал, что великий вождь тот, у которого битва построена так, что любой исход ведет к победе? У нас вот любой исход все равно ведет к поражению, вся разница – раньше или позже…
Из одного из соседних строений, доносились голоса, негромко, но стройно певшие печальную песню, сложенную Родульфом после проигранного боя за Гафлудиборг. Разбойник посредственно следовал скальдическому обычаю, но изложил события довольно точно и с чувством. Песня подходила к концу, прямо сказать, не внушавшему большой веры в завтрашний день…
Дроттары сыплют проклятья, Йотунский мечут огонь. С твердой рукой на правиле, Змей повернул посолонь. Сигфус из Мосфеля храбро Снеккар послал под удар, Но у правила не дрогнул К штевню привязанный Кьяр. Снеккар в куски разлетелся, Змей задрожал, как живой — Пала высокая мачта, Лопнул котел паровой. В буре огня и железа Стихли слова колдунов — В черный корабль Йормунрека Врезался Змей Бурунов.– Разница есть, может помощь из Этлавагра подоспеть, – напомнил Кнур.
– Тоже верно, но неспроста было сказано: «Кто ждет нежданной радости, дождется нежданной гадости,» – Горм улыбнулся воспоминанию. – Стой, это что?
Со стороны псарни раздались возня и лай. Боевые псы конунга не станут просто так брехать на ночь
– Глянем, что приволок Нидхогг с Настронда? [102]
Его товарищей не надо было долго упрашивать. Дверь распахнулась, и все трое с топотом подкованных железом сапог устремились из кузницы.
102
Настронд – берег мертвецов в скандинавской мифологии, где живет змей Нидхогг, высасывающий соки из мертвецов.
– Кром!
– Альдейгья, бей!
– Тигр и Килей!
С боевыми кличами, ярл, кузнец, и гонец вбежали на псарню, мечи наголо, факелы в руках, ожидая встретить там если не Йормунрековых воинов, одного за другим вылезающих из всеми забытого потайного лаза, то по крайней мере черного дроттара с баклагой яда. Потайного лаза в полу не оказалось, но черепица в части крыши, смежной с внутренней стеной замка, была разобрана. Дырка в крыше выглядела подозрительно маленькой. Горм мгновенно представил трехсаженного змеевидного дроттара, просовывающего в нее длинную приплюснутую морду, расписанную погибельными светящимися знаками нечистого превращения, проверил руны на собственном мече – ничего, – и шагнул вперед.
Явь в очередной раз разочаровала. Окруженные кольцом скорее удивленных, чем недовольных, собак, на соломе стояли три маленьких тощеньких мальчонки. Один из них сжимал в кулачке кухонный нож. Волкодав зарычал, мальчонка замахнулся… Хан, похоже, решил, что в круге земном сделано уже достаточно глупостей, взял своего собрата за шкирку и мощным движением уложил набок. Тот поджал хвост и остался лежать, подставляя большему псу горло, в согласии, что глупостей хватит. Удовлетворенный оказанным ему почтением, Хан громозвучно гавкнул прямо в лицо второму несостоявшемуся зачинателю драки. Мальчишка зажмурился и прикрыл уши руками, выпустив нож. Один из его товарищей издал скулящий звук, явно предвещавший начало рева.
– С какой помойки эти крысята приползли? – Торфи толкнул меч в ножны, презрительно оглядывая детей.
– Днем не могли с собачками поиграть? – Горм погладил Хана по загривку, наклонился, подобрав нож, и увидел еще что-то, лежавшее на соломе. – И что ночью за игры с собаками, мешком и веревкой?
– Сейчас мы их хорошенько выпорем, и они все расскажут, – предложил гонец, вставляя факел в подставку, и потянулся к пряжке ремня.
Последовал рев, сперва на один голос, но быстро превратившийся в трехголосие, возможно, полное тонкостей, переливов, всхлипываний и булькания соплей, отрадных для настоящего ценителя, каковым Горм наотрез не был.
– Удружил, – прошипел ярл в направлении гонца, тоже пряча меч.
– Веревка, нож, мешок, псарня, – перечислил Кнур, пытаясь перекрыть рыдания. – Кто ночью незваный идет на псарню с веревкой, и зачем?
– Украсть собаку! – ужаснулся ярл.
– А нож зачем? – продолжал кузнец.
– Украсть собаку, зарезать, и сожрать! – заключил Торфи. – Какая у нас вира за собаку? Твой Ингимунд с Лолланда, ярл, точно б знал. Скиллингов двадцать?
– Это, поди, за охотничью собаку карла, – прикинул кузнец. – Породистая собака ярла раза в два дороже, а боевой пес… скиллингов шестьдесят, не меньше, или один этлавагрский золотой. А ну, во двор!