Горменгаст
Шрифт:
— Тит.
— Да, я тут.
— Это я, Фуксия.
— Ой, как замечательно!
— Но я не могу долго здесь оставаться. Мне нужно идти.
— Точно не можешь побыть хоть немножко?
— Нет, не могу.
— Ну хотя бы совсем немножко!
— Нет. Мне приходится вместо тебя присутствовать на всяких там церемониях. Все эти отвратительные традиции, обычаи, ритуалы! Сегодня предстоит возня во рву. Называется это — Поиск Потерянных Жемчужин или что-то в этом роде. И мне уже пора быть там, у рва.
— Да, скука.
— Но я приду еще раз, когда станет совсем темно.
— Ой, как хорошо!
— Ты видишь мою руку? Я ее засунула в эту щель, но стена такая
Тит тоже всунул руку в отверстие, но стена действительно была очень толстая, и ему удалось коснуться лишь кончиков пальцев Фуксии.
— Мне пора идти, Тит.
— Жаль.
— Но тебя скоро отсюда выпустят, Тит.
Башня Лишайника была погружена в тишину, словно в воду, и Тит вообразил, что их соприкасающиеся пальцы — его и Фуксии — это какие-то подводные существа, ощупывающие друг друга своими усиками. Как ни слабы и нежны были эти прикосновения, Титу казалось что он весь собрался в кончиках своих пальцев и рука его отделилась от него и зажила своей собственной жизнью.
— Фуксия!
— Да?
— Я хочу тебе что-то рассказать.
— Что?
— Ну, всякие секреты.
— Какие секреты?
— Ну, про одно приключение.
— Не волнуйся, я никому не расскажу. Что бы ты мне не рассказывал, я никому не расскажу ни слова. Но ты расскажешь мне, когда я приду сюда поздно вечером, ладно? А если не сегодня, то после того как тебя отсюда выпустят, ладно? Это уже скоро.
Кончики пальцев Фуксии уже больше не касались пальцев Тита. Мальчик, заключенный в своей руке, был один в темноте каменной щели.
— Тит, не забирай еще руку, — сказала Фуксия после короткого молчания — Можешь нащупать?
Тит постарался засунуть руку еще глубже в щель и тут же нащупал какой-то бумажный пакет. С трудом ухватив его пальцами, Тит втянул его к себе. В бумажном кульке оказались леденцы.
— Фуксия! — шепотом позвал Тит. Но ответа не последовало. Фуксия уже ушла.
В предпоследний день заточения Титу был нанесен официальный визит. Смотритель Башни Лишайника открыл засовы на тяжелой двери, и, шаркая своими невероятно огромными плоскими ступнями, в каземат вошел Рощезвон, одетый в мантию с вышитыми на ней знаками зодиака, в квадратной шапочке с растрепанными углами. Рощезвон двигался медленно и важно. Он сделал пару шагов по земляному полу, на котором в некоторых местах росла трава и растеряно оглянулся, ища взглядом Тита. Наконец он заметил мальчика, сидящего за колченогим столом в углу комнаты.
— А, вот ты где. Действительно, вот ты здесь. Как поживаете, мой друг?
— Спасибо, нормально.
— Гм. Не очень много света тут у вас, молодой человек, а? И чем ты все это время занимался?
Рощезвон подошел к столу, за которым сначала сидел, а теперь уже стоял Тит. Он кивал своей благородной, царственно-львиной головой, выражая тем самым сочувствие мальчику, но при этом ему хотелось сохранить вид, приличествующий Главе Школы. Он должен был внушать доверие — это одна из тех вещей, которые просто обязаны делать люди в его положении. В нем должны быть видны Достоинство и моральная Сила. Он должен вызывать Уважение. Что еще? Но Рощезвон не мог уже припомнить.
— Подай мне стул, мой юный друг, — сказал он очень глубоким и торжественным голосом. — А ты можешь посидеть пока на столе, как ты считаешь? Когда я был мальчиком, я так и делал ну, по крайней мере мне так кажется.
Достаточно ли он благожелателен? Могли ли его слова развлечь мальчика? Рощезвон краем глаза взглянул на Тита, надеясь — хотя и не очень, — что
Рощезвон расправил на себе мантию, приподнимаясь на цыпочки и снова опускаясь на всю ступню, задрал голову кверху так, что его квадратный подбородок выставился вперед, сильно натянув его объемную шею и, воздев очи к потолку произнес.
— Как ваш Директор я посчитал своим долгом in loco parents [Вместо родителей (лат), т.е. если бы я был на месте родителей] побеседовать с вами, мой друг.
— Я слушаю, господин Рощезвон.
— Мне хотелось узнать, как ты поживаешь. Гм...
— Я благодарен вам за ваше беспокойство обо мне.
— Гм...
Наступило довольно неловкое молчание. Через некоторое время Рощезвон, почувствовав, что стоять с задранной головой и приподниматься на цыпочки слишком тяжелое для его мышц занятие, сел на стул и стал двигать челюстью в разные стороны, словно проверяя, не появится ли зубная боль, которая не мучила его, как ни странно, уже на протяжении нескольких часов. Возможно, вследствие того, что он получил неожиданное облегчение, вызванное отсутствием боли, а возможно, по причине расслабляющего воздействия ситуации, в которой ученик и Глава Школы оказались сидящими друг напротив друга — один на стуле, другой на столе, — но неожиданно спавшее напряжение выразилось в долгом, свистящем вздохе и совсем не официальной позе, которую принял Рощезвон. Он смотрел изучающим взглядом на Тита и совсем не беспокоился по поводу того, насколько приличествует Главе Школы сидеть в такой расслабленной, обмякшей позе. Но заговорив, он все же, конечно, придал своему голосу ту опустошенную, жестяную тональность, которой был по-рабски привержен. Неважно, что чувствует сердце или что там бормочет желудок, — старые привычки остаются старыми привычками. Слова и жесты подчиняются собственным диктаторским, скучным законам. Гадкий ритуал, который изгоняет дух...
— Ну вот, Глава Школы пришел навестить тебя, мой мальчик...
— Спасибо, господин Рощезвон.
— Оставил учеников, оставил все дела, чтобы взглянуть на строптивого ученика. Весьма и весьма непослушного. Ужасного ребенка, который, насколько я осведомлен о его учебных успехах, не имеет абсолютно никаких веских причин пропускать занятия и не появляться там, где постигается наука.
Рощезвон задумчиво почесал подбородок.
— В качестве человека, возглавляющего учебный процесс, я могу вам сообщить, Тит, что вы своим поведением создаете определенные трудности. Что мне с тобой делать, а? Гм... Действительно, что? Тебя наказали. Точнее, ты находишься в процессе наказания. Посему я рад сообщить, что нам не нужно беспокоиться о том, что же следует делать в этом направлении. Но что я должен сказать тебе in loco parentis? Я уже стар, по крайней мере с твоей точки зрения... Ты ведь назвал бы меня стариком, как ты думаешь, мой юный друг? Ты ведь считаешь меня стариком, ну, признайся!
— Да, наверное, господин Рощезвон.
— Ну вот. А в качестве пожилого человека мне полагается быть мудрым и проницательным, правда, мой мальчик? Видишь, у меня длинные белые волосы и длинная черная мантия.. В общем все, что требуется для начала правда?
— Не знаю, господин Рощезвон.
— Ну, тогда я тебе скажу, что все именно так. Можешь мне поверить. Первое, чем нужно разжиться, если ты хочешь быть мудрым — это черная мантия, затем для еще пущей мудрости — длинные белые волосы и желательно выступающий подбородок, ну, вот как у меня.