Горменгаст
Шрифт:
— Можно поговорить с вами? — спросила она, когда Хламслив открыл дверь в ответ на стук. — Я знаю, что совсем недавно пришлось вытерпеть мои...
Хламслив, приложив палец к губам, прервал ее и, взяв за руку, тихо завел в темную прихожую — он услышал, как Ирма открывает дверь гостиной.
— Альфред, — раздался ее голос, — Альфред, что там такое? Что там такое, я спрашиваю?
— Ничего, ну просто абсолютно ничего, моя нежнейшая, — залился трелью Хламслив — Завтра утром мне придется вырвать тот плющ, что растет здесь, с корнем! Прямо с корнем!
— Какой еще плющ? Я говорю: какой еще плющ? Альфред!
— Дорогуша, а у нас имеется эта штука?
— Какая еще штука?
— Лопата! Лопата, чтобы выкопать этот чертов плющ! Стоит подуть ветерку, и один из его побегов постоянно стучит в нашу дверь. Клянусь всем, что символично, если его не вырвать отсюда, так и будет продолжаться!
— А, так это плющ стучал в дверь? — Голос Ирмы стал менее напряженным. — Но я не помню, чтоб у нас возле двери рос плющ! Но отчего ты там прячешься в углу? На тебя, Альфред, это не похоже! Чтоб вот так взять и зажаться в угол! Знаешь, если бы я не была уверена, что это ты, я бы... я бы...
— Но ты же уверена, что это я, разве не так? Конечно, уверена, мое дражайшее нервное окончание! И поэтому спокойно возвращайся к себе. Клянусь всем, что быстро движется по кругу, за последние несколько дней моя сестра превратилась в постоянное землетрясение!
— О, Альфред, но все волнения окупятся, правда? Нужно столько сделать, нужно все тщательнейшим образом обдумать! Я так взволнована, я так беспокоюсь. Теперь уже совсем недолго осталось! О, какой мы устроим прием! О, как мы будем принимать гостей!
— И вот поэтому тебе нужно отправляться в постельку и поспать, полностью отдаться во власть сна. Вот что нужно моей сестре в данный момент! Ты согласна? Конечно, согласна! Сон! Как сладостно он овладеет тобой! Беги, спеши, дорогуша. Спеши! Спеши! С... П... Е.. Ш... И! — Хламслив помахал Ирме рукой, словно шелковым платочком.
— Доброй ночи, Альфред.
— Доброй ночи, о кровь, бурлящая в жилах!
И Ирма исчезла в темноте верхнего этажа.
— А теперь, — сказал Доктор, взмахнув своими великолепными руками и приподнимаясь на цыпочки — Фуксии показалось, что он сейчас обязательно взлетит, — а теперь, моя дорогая Фуксия, хватит нам стоять здесь в прихожей! Как вы считаете? Пойдемте ко мне в кабинет.
И Хламслив с задумчивой улыбкой повел Фуксию в кабинет.
— А теперь, если вы задвинете занавеси, а я подтяну сюда это зеленое креслице, нам будет очень удобно, комфортно, уютно и невероятно спокойно, как птичкам в гнездышке. Вот так, — приговаривал Хламслив. — Клянусь всем, на что нет ответа, все будет именно так!
Фуксия, дернув за неподдающуюся занавесь, услышала треск рвущейся материи, и в ее руках оказался кусок бархатной ткани.
— О, Доктор Хламслив... извините... извините... я... мне... так неприятно... — стала бормотать Фуксия, готовая расплакаться.
— Извините! Неприятно! — воскликнул Доктор. — Как смеете вы жалеть меня! Как смеете вы унижать меня! Вы же прекрасно знаете, что такие вещи — порвать, сломать — у меня получаются значительно лучше, чем у вас! Я уже не молод, да, я признаю это. Почти пятьдесят лет уже просочилось сквозь мои косточки. Но во мне еще осталось достаточно
И Доктор, как цапля, подошел к другому окну и одним движением сорвал занавесь, достающую до полу, и, плотно завернувшись в нее, предстал перед Фуксией как длинная зеленая личинка; поверх занавеси торчала его голова, словно обретшая самостоятельное, отдельное от тела существование. Его умное бледное лицо с острыми чертами улыбалось, но выражение у него при этом было выжидающим и несколько напряженным.
— Вот видите! — воскликнул Хламслив.
Случись это несколько недель назад, Фуксия смеялась бы до слез. Даже теперь на какой-то миг ей стало смешно, но она не могла смеяться. Она знала, что Хламслив любит подобные выходки, она знала, что ему нравится успокаивать ее, заставлять ее смеяться. И она действительно успокоилась, она уже не чувствовала себя смущенной. Но она также знала, что ей уже нужно смеяться, а ей не смеялось. Она знала, что смешно, но не чувством, а умом. За последнее время она сильно изменилась, но развитие это шло не ровно, а каким-то зигзагом. Чувства и обрывки знаний, которые доходили до нее, сталкивались, вступали между собой в борьбу, перечили друг другу. Так что часто то, что было естественным, казалось ей неестественным; Фуксия жила от минуты к минуте, каждый раз решая, что же ей делать дальше, — подобно заблудившемуся путешественнику, который во сне оказывается то во льдах, то на бурной речке у порогов, то у экватора, то среди дюн пустыни.
— О, Доктор Хламслив, — сказала она, — спасибо вам! Это... так любезно с вашей стороны... и так смешно...
Фуксия отвернулась, а когда она снова взглянула на Хламслива, то увидела, что он уже снял с себя занавесь и подталкивает к ней кресло.
— Что же все-таки гнетет вас, Фуксия? — спросил Хламслив, когда они рассаживались. Сквозь лишенные занавесей окна в комнату заглядывала темная ночь.
Фуксия подалась вперед и в этот момент стала совершенно неожиданно выглядеть старше, так, словно она, мгновенно повзрослев, полностью ощутила, что ей уже девятнадцать лет.
— Меня беспокоит несколько вещей, Доктор Хламслив, — сказала Фуксия спокойным уверенным голосом, — И я хочу спросить вас кое о чем... если позволите.
Хламслив пристально взглянул на девушку. Перед ним сидела какая-то новая Фуксия, совершенно взрослая, говорившая с ним спокойно, уверенно, ровно.
— Конечно, конечно, Фуксия. Так о чем идет речь?
— Первое, о чем я хочу спросить — что случилось с моим отцом?
Хламслив откинулся на спинку кресла. Фуксия, не отрывая глаз, смотрела на него. Хламслив положил руку себе на лоб.
— Фуксия, я попытаюсь ответить на все ваши вопросы. Я не буду уклоняться от прямых ответов. И вы должны верить мне... Так вот: я не знаю, что случилось с вашим отцом. Я знаю лишь, что он был очень... эээ... болен — впрочем, вы наверняка помните это и без меня. Помните вы, конечно, о том, что он просто взял и исчез. Может быть, кто-нибудь из ныне живущих знает, что произошло с ним, но я не знаю, кто этот человек... Таким человеком мог бы быть Флэй или Потпуз, однако и они исчезли в то же время.