Горменгаст
Шрифт:
— Кого вы пытались спасти? — очень резко и быстро спросил Хламслив, словно надеясь вырвать невольное признание у спящего человека.
Но Щуквол издал лишь неясный горловой звук, а потом уже более четким голосом добавил:
— Я пытался... я пытался...
Щуквол снова поворочал головой на подушке так, словно собственные слова разбудили его, и открыл глаза.
Несколько мгновений он невидящим взором смотрел перед собой, а потом тихо сказал:
— Доктор Хламслив, я не смог удержать его... Хламслив, ничего не отвечая, взял Щуквола за руку, измерил пульс, послушал его сердце и лишь затем произнес:
— Вы мне расскажете обо всем завтра.
— Доктор Хламслив, мне бы хотелось рассказать
— А как он туда попал, господин Щуквол?
— Я вам все расскажу... — Щуквол поднял глаза на Хламслива. О, как он ненавидел этого человека, ненавидел жгучей ненавистью; казалось, его ненависть ко всем вокруг разгорелась при воспоминании о Баркентине еще сильнее. Но голос Щуквола оставался при этом достаточно кротким и смиренным.
— Я все расскажу вам, — повторил Щуквол шепотом. — Я вам расскажу все, что знаю.
Он уронил голову на подушку и закрыл глаза.
— Вчера... или, может быть, неделю назад... или месяц назад — я не знаю, сколько времени я пролежал здесь без сознания, — я зашел в комнату Баркентина... Было около восьми часов вечера... Обычно я приходил к нему именно в это время. Баркентин всегда давал мне в этот час указания на следующий день... Он сидел в своем кресле на высоких ножках... В тот момент, когда я входил, он зажигал свечу. Не знаю почему, но он вздрогнул, словно мое появление испугало его... Он выругал меня — но в его словах, несмотря на всю раздражительность, не было настоящей злости — и снова повернулся к столу... Наверное, он забыл, что прямо перед ним в подсвечнике стоит зажженная свеча, и его борода на какое-то мгновение оказалась прямо над огоньком свечи.. И она тут же загорелась! Я бросился к нему, но его волосы, его одежда на плечах уже пылали. В комнате не было ни занавесей, ни половиков, с помощью которых можно было сбить пламя. Не было и воды. И тогда я стал сбивать пламя руками. Но огонь не уменьшался, а усиливался... Наверное, от боли и растерянности он ухватился за меня, и моя одежда тоже загорелась...
Зрачки Щуквола расширились, и хотя рассказ его сильно отклонялся от истины, он слишком хорошо помнил неразжимаемую хватку рук Баркентина; Щуквола бросило в пот, и это придавало его словам ужасную достоверность.
— Я не мог оторвать его от себя, Доктор; объятый пламенем, он неистово прижимался ко мне... И с каждым мгновением огонь становился все сильнее... Ожоги причиняли мне страшную боль... И мне ничего не оставалось, кроме... У меня был один путь к спасению — добраться до воды. Я знал, что прямо под окном комнаты ров. И я бросился к этому окну. Я бежал, а руки Баркентина все так же крепко сжимали меня... Я подбежал к окну, выбил его и прыгнул вниз... И только тогда, когда мы оказались в холодной черной воде, его руки разжались... Я пытался удержать его на поверхности, но не смог этого сделать, и он ушел под воду... Не знаю как, но мне удалось добраться до берега, а когда я выбрался из воды, оказалось, что я наг... Я был в беспамятстве какое-то время, потом пришел в себя и каким-то чудом добрел до двери вашего дома... нужно отправить людей, чтобы отыскать тело Баркентина... во имя всего святого, его нужно найти и должным образом похоронить... А я должен продолжить его дело... но я... я... я больше не могу говорить... я... не могу...
Щуквол замолчал, глаза у него безвольно закрылись, и он заснул. Он сделал все, что нужно, и теперь мог позволить себе отдохнуть.
ГЛАВА СОРОК ТРЕТЬЯ
— Дорогая моя, — сказал Рощезвон, — не следует заставлять твоего нареченного ждать столь долго, даже если учитывать, что он всего лишь Глава Школы Горменгаста. Почему, скажи мне на милость, ты всегда
— Мне очень не хочется отвечать, когда со мной разговаривают таким тоном! Это унизительно! Тебе наплевать на то, что я не равнодушна к своей внешности. Когда я отправляюсь на свидание с тобой, я хочу выглядеть красивой, а это отнимает много времени! Но тебе все равно! От твоей черствости у меня разрывается сердце!
— Я жалуюсь вовсе не по пустякам! Я поясняю тебе, что я уже далеко не молод и плохая погода действует на меня отвратительно! Кстати, это место для свидания выбрала ты сама! И более неудачного места не сыскать! Вокруг нет ни одного кустика, ни единой арочки, под которыми можно было бы спрятаться! Не избежать мне приступа ревматизма! Ноги у меня совершенно промокли! И все почему? Потому что моя суженая, Ирма Хламслив, благородная дама, исключительная во всех — кроме одного — отношениях (кстати, почему-то эти достоинства направлены куда угодно, только не на меня), — проводит целые дни, выщипывая свои брови, расчесывая стога своих длинных серых волос и предается другим подобным же занятиям и не может толком организовать свой день! Может быть, она, моя нареченная, уже становится равнодушной к своему жениху? Дорогая моя Ирма, я надеюсь, что я не прав!
— Не прав, не прав! — воскликнула Ирма. — Не прав, мой дорогой! Только мое страстное желание прибыть к тебе в таком виде, чтобы ты считал свою невесту достойной тебя, заставляет меня проводить столько времени за туалетом! О мой несравненный, ты должен простить меня! Ты должен простить меня!
Рощезвон величественным жестом запахнул складки своей мантии. Пока Ирма говорила, он смотрел в мрачное небо, но когда она смолкла, он повернул к ней свою благородную голову. Дождь дымкой укутывал все вокруг. Ближайшее дерево, находившееся в сотне метров от места свидания, казалось размытым пятном.
— Ты просишь меня простить тебя, — произнес Рощезвон важно. Он сделал паузу, закрыл глаза и продолжил: — И я прощаю тебя! Я тебя прощаю! Но прошу тебя, Ирма, помнить, что в жене я особо ценю пунктуальность. Почему бы тебе теперь, пока мы еще не стали мужем и женой, не попрактиковаться, чтобы потом у меня не было причин жаловаться? А сейчас давай забудем о нашей небольшой размолвке, хорошо?
Он отвернулся от Ирмы, чтобы спрятать свою беззащитную улыбку. Он еще не научился журить ее и при этом не улыбаться. Теперь, когда она не видела его лица, он обнажил свои гнилые зубы, словно оскалился на далекую изгородь.
Ирма взяла Рощезвона под руку, и они чинно тронулись с места.
— Мой дорогой... — промурлыкала Ирма.
— Да, любовь моя? — откликнулся он.
— Теперь моя очередь жаловаться?
— Да, теперь твоя очередь, любовь моя. Рощезвон гордо вскинул свою царственную голову, и с его гривы в разные стороны посыпались брызги дождевой воды.
— Но ты не будешь сердиться, дорогой? Старик поднял брови и закрыл глаза.
— Я не буду сердиться, Ирма. Что ты хочешь мне сказать, Ирма?
— Твоя шея, дорогой...
— Моя шея? А при чем тут моя шея?
— Твоя шея... драгоценнейший мой, очень грязна... Уже много недель я хотела сказать тебе, но... Может быть, ты бы мог...
Рощезвон окаменел. Он оскалил зубы в бессильном гневе.
— О черт! — пробормотал он едва слышно, — Да поглотит меня смрадная пасть дьявола!..
ГЛАВА СОРОК ЧЕТВЕРТАЯ
Флэй сидел у входа в свою пещеру. Воздух был совершенно неподвижен, и три маленькие облачка, висевшие в светло-сером небе, казалось, оставались на одном месте целый день.