Город Анатоль
Шрифт:
— Вы видите, как люди глазеют на нас?! — воскликнула она. — Может быть, вам все-таки лучше расстаться со мной?
— Люди здесь все одержимы любопытством, — улыбнулся Жак.
Франциска остановилась и испытующе посмотрела на Жака.
— Да, а вы разве не знаете моей истории? — спросила она, слегка наморщив лоб. — Нет? Я хочу сказать, знаете ли вы, кто такая Франциска Маниу?
— Знаю, конечно, знаю. Почему вы спрашиваете?
Жак улыбался, уклоняясь от прямого ответа.
— Вы притворяетесь, что не понимаете меня. Неужели вы никогда не слыхали о моем судебном процессе? Ведь вы здешний. Пожалуй, если б вы знали, вы не пошли бы со
Жак в ответ только беспечно покачал головой.
— Но почему же? — спросил он с удивлением, а затем сделал вид, будто что-то вспомнил. — Ах да, — сказал он, — смутно припоминаю. Ведь я все время жил тогда за границей.
— Я вижу, что вы все знаете, — продолжала Франциска, и лицо ее омрачилось. — Как глупо, что я спрашиваю вас! Ведь ваш брат защищал тогда моего отца.
— Все это было давно, с тех пор прошло много лет, — ответил Жак и попросил позволения закурить. — Кто станет теперь вспоминать об этих старых делах? Я ведь вам говорил вчера, какими смешными мещанами я считаю всех здешних жителей.
Франциска молчала. Она занялась своими перчатками, а затем поправила шляпу. Когда они подошли к дому зубного врача Фигдора, она взглянула Жаку в глаза и покраснела.
— Еще никто ни разу не гулял со мной по городу! — сказала она.
Жак вежливо снял шляпу.
— Да, вот как глупы здесь люди! — сказал он, вздохнув. — Вы будете вечером в отеле? Не доставите ли вы мне удовольствие поужинать с вами?
Жак узнал, что Франциска останется в городе по крайней мере еще на месяц. Ее все еще задерживают судебные формальности по делу о наследстве.
XXI
Нет, Жак, разумеется, не был настолько узок, чтобы заботиться о мнении анатолийских обывателей. Он не заходил так далеко, как Янко, который намеренно дразнил здешнюю публику, но не желал делать ни малейших уступок косности и предрассудкам анатолийцев. Он часто обедал у своих братьев и у госпожи Ипсиланти, но, когда ему приходилось обедать в «Траяне», без всякого смущения садился за столик Франциски. Было бы просто смешно сидеть в крошечном зале за разными столиками.
Вначале Корошек с трудом скрывал свое смущение, когда видел Жака за столом Франциски. Корошек находил, что Жак в своей любезности зашел уж слишком далеко. А госпожа Корошек с недоверием выглядывала через окошко для подачи блюд в столовую, и Жак мгновенно упал в ее глазах. Его мать перевернулась бы в гробу! И как ласково он улыбается этой преступной особе! Убиралась бы она лучше в «Рюсси»!
Ксавер прислуживал с величайшим вниманием. Откуда этому Корошеку и его старухе знать, что такое светский человек! Да и восемьдесят тысяч крон — это в конце концов восемьдесят тысяч крон!
У Франциски, слава богу, вышли ее ужасные духи, запах которых Жак ощущал даже в своей комнате через дверь. От нее пахло, как от настоящей кокотки, и госпожа Корошек затыкала себе нос, когда Франциска проходила мимо. Франциска утверждала, что эти духи — dernier cri Сноска7 у бухарестских дам, но Жак был очень рад, когда мог преподнести ей другие.
Франциска в первые дни разыгрывала перед Жаком роль «дамы из Бухареста», но затем с каждым днем к ней все больше и больше возвращалась ее естественность. «Она просто крестьянка, лишенная своей натуральности двухлетним пребыванием в пансионе», — думал Жак. Однако ее характер был все же значительно сложнее, чем ему показалось вначале. У нее
7
Последний крик моды (франц.).
— Я не знаю, чего вы от меня хотите, господин Грегор, — сказала она, — но иногда мне кажется, что вы издеваетесь надо мной.
— Я просто вижу в вас товарища, — ответил Жак. — Мы оба чувствуем себя в здешнем обществе чужаками, почему бы нам не познакомиться поближе? Как вы считаете?
Франциска нахмурилась. Когда она над чем-нибудь серьезно задумывалась, на лице у нее порой появлялось какое-то злое выражение.
— Товарища? Я вам не верю. Я никак не могу понять, чего вы от меня хотите.
И она внезапно рассмеялась своим беспричинным смехом, действовавшим Жаку на нервы. Этот смех звучал как-то неприятно резко, — так смеются деревенские девушки. «Она, должно быть, совсем не музыкальна», — подумал Жак. И действительно, Франциска призналась, что ничего не понимает в музыке. В пансионе она была освобождена от уроков игры на рояле.
Жак пытался понемногу подчинить ее своему влиянию, но так, чтобы не задеть ее самолюбия. У Франциски были дурные манеры, она не умела держать себя за столом. Клала локти на скатерть, когда ела суп. Но ему приходилось быть очень осторожным.
— Почему вы все придираетесь ко мне? — говорила иногда Франциска недовольным тоном.
По вечерам Жак часто стучал к ней в дверь и спрашивал, не хочет ли она составить ему компанию. Иногда она отвечала отказом. Она слишком устала. Но чаще всего она приходила к нему поболтать часок. Ей ведь и так делать нечего, и она очень скучает. У Жака всегда были припасены папиросы и конфеты. Он рассказывал ей о Берлине, Париже, о театрах, концертах, спорте, скандалах, людях, машинах… Франциска внимательно слушала. Сломанный зуб теперь украсился коронкой, так что ей уже не нужно было закрывать рот рукой, когда она смеялась. Может быть, этот сломанный зуб и придавал ей раньше то задорное выражение, которое часто появлялось у нее на лице? Теперь о нем напоминала только упрямая прядь волос, с которой ей было никак не справиться.
Франциска не только слушала, но и рассказывала сама. Бухарест, Калеа Викторией, ипподром, ландо на резиновых шинах и с чудесными лошадьми!.. Многие сравнивают Бухарест с Парижем. Щеки у нее пылают, зрачки расширяются, вся она словно в лихорадке. Теперь это уже не благовоспитанная дама, а просто крестьянская девушка, вернувшаяся из большого города и рассказывающая о его чудесах. Жак молчит. Он не прерывает ее, лишь время от времени вставляет вопрос, чтобы подзадорить свою собеседницу.
Франциска могла без конца говорить о своих переживаниях, приключениях, планах, желаниях, мечтах. Все это было перемешано у нее в голове, и трудно было разобраться, где кончалась правда и начинался вымысел. Недавно, когда она гостила у своей тетки, в нее влюбилась одна девушка и сдуру дошла до того, что вскарабкалась на дерево перед домом, где жила Франциска, и, к ее великому ужасу, влезла к ней в окно. Чего только не случается на белом свете! А кроме того, в Бухаресте был один капитан, его фамилия Попеску. Он приказывал оркестру играть, когда проходил мимо ее дома со своим батальоном, а она стояла у окна. Гарцуя на коне, он посылал ей воздушные поцелуи; так вот, с этим капитаном она, можно сказать, обручена.