Город Анатоль
Шрифт:
— Добрый день, Янко, — сказала она, не отрываясь от своего дела. — Не сердитесь на меня, Янко, что я продолжаю работать.
— Чего ради вы себя мучите, Соня? Это могли бы сделать и ваши слуги!
Он с восхищением смотрел на прелестную, стройную и белую шею Сони, покрытую крошечными золотистыми волосиками, и плавную линию округлых плеч.
— Я работаю, чтобы не допускать в свою голову глупых мыслей, Янко, — ответила Соня, стоя перед ним на коленях. — Имеете ли вы понятие о том, какие глупые и скверные мысли могут приходить
— Только не вам, Соня!
— Почему не мне? Почему я должна быть исключением? Нет, я совершенно такая же, как другие, совершенно такая же, только хочу казаться лучше.
Она покраснела без всякой видимой причины, и Янко нашел ее смущение очаровательным.
На несколько мгновений Соня оторвалась от своей работы.
— Вы сегодня уже виделись с Жаком? — спросила она, нахмурив лоб. — Мы с ним вчера поссорились, вернее — я его обидела. Я откровенно признаю это и очень хотела бы, чтобы он об этом узнал.
— Жак не злопамятен, Соня. Он ни на кого не может долго сердиться. Вы это знаете.
Соня нахмурилась. Ни на кого? Она не «никто». Было бы обидно и для нее и для него, если бы он так быстро простил ей. И она усердно продолжала работать.
«Боже мой, — думал Янко. — Если б она позволила прикоснуться к ее руке. Если б у меня хватило смелости взять ее за руку!»
XXIV
Жак целый вечер спорил с Феликсом о существовании бога и о жизни и вернулся к себе в гостиницу очень поздно. Не успел он войти в комнату, как Франциска вполголоса спросила через дверь, может ли она побеспокоить его на несколько минут. И, не дождавшись ответа, Франциска вошла в комнату.
— Надеюсь, вы не сердитесь на меня? — спросила она, бросив на него быстрый испытующий взгляд. — Я была очень невежлива с вами, я знаю. Но вы посмотрели на меня так странно! — Она близко подошла к Жаку. — Ну что же, не сердитесь?
Жак вовсе не забыл ее тогдашнего глупо-надменного вида, но сегодня он был весел и настроен миролюбиво.
— Может быть, вы были переутомлены? — сказал он, улыбаясь в знак примирения.
Да, она была утомлена, и вообще она иногда не умеет владеть собой. Такой уж несчастный у нее характер. Сегодня, конечно, слишком поздно, чтобы разговаривать. Она пришла только затем, чтобы сказать ему, что завтра утром она переезжает к себе в усадьбу. Ей страшно подумать, как там будет скучно.
— Вы будете меня навещать? — спросила она. — Ведь вы на меня больше не сердитесь? Я буду паинькой. Не сердитесь? Да? Когда же вы придете?
— Ну, скажем, послезавтра, в шесть часов.
Жак сдержал слово. Через день, около шести часов вечера, он пришел на «Турецкий двор». Франциска была в превосходном настроении.
— Как чудесно, что вы пришли! — радостно воскликнула она. — Я вчера чуть не умерла со скуки. Простите мне мой костюм. Это от жары я так оделась. Я сегодня с семи часов утра хлопочу по
На ней было легкое розовое кимоно, на ногах желтые шелковые, немного стоптанные туфельки. Лицо ее пылало, и сегодня волосы решительно отказывались подчиняться ей: напрасно она обеими руками старалась их пригладить.
Жак нисколько не интересовался «примитивным сельским хозяйством», но вежливость обязывала его хотя бы мельком заглянуть на скотный двор и на конюшню. Там стояли коровы, стояли дюжие битюги, которые привозили из леса тяжелые возы с дровами.
— Ну что, разве они не красавцы? — спросила Франциска, преисполненная гордости.
Всё это принадлежит ей. Теперь всё будет вычищено и побелено. Дом и ставни будут заново выкрашены. Она, наверно, продаст усадьбу. Нужно, чтобы у дома был более привлекательный вид. В сарае были сложены железные трубы. Эти толстые трубы вдруг заинтересовали Жака. В первый раз лицо его оживилось.
— Что это за трубы? — с удивлением спросил он. — Откуда они здесь?
— Ах эти? Они, должно быть, предназначались для нового колодца, который хотел вырыть отец, — ответила Франциска.
Подошла Лиза, служанка, с вытянутым обветренным лицом, и сказала, что чай готов.
Жак и Франциска сидели за чаем в комнате Маниу с оконными нишами глубиной почти в метр. Франциска отбросила назад рукава кимоно, чтобы удобнее было разливать чай, и Жак восхищался ее смуглыми сильными руками.
— Кимоно чудесно идет вам, Франциска, — сказал он, бесцеремонно оглядывая ее сверху донизу. — Оно прекрасно обрисовывает вашу фигуру.
Но Франциска боялась, что кимоно ее полнит.
— Вы хотите услышать комплименты? — Жак положил руку на талию Франциски. — У вас фигура, как у семнадцатилетней. Но послушайте, Франциска, вы серьезно хотите продать усадьбу? Я покупаю ее.
Франциска громко рассмеялась. Жак в роли крестьянина! Представить себе только этого изящного молодого человека в лакированных туфлях на телеге с навозом!
— Ну, а сколько вы предлагаете? — спросила она, полушутя.
— Ну что же, я дал бы двадцать тысяч крон, — серьезно ответил Жак.
Это, конечно, было предложение, о котором вообще не стоило и говорить. За один только лес, — а он был довольно большой, — без усадьбы, без лугов и полей, дадут по крайней мере тридцать тысяч крон. Меньше чем за пятьдесят тысяч Франциска и не думает уступать усадьбу.
— Может быть, я снова привыкну к лесу, как знать, — сказала она.
Тогда Жак сделал другое предложение:
— Заключите со мной по крайней мере договор, который предоставил бы мне право быть первым покупателем на тот случай, если вам сделают какое-нибудь серьезное предложение.
Чего он хочет? Франциска усиленно соображала. Она была подозрительна и всегда боялась, что ее хотят перехитрить. Нет, никогда! Зачем ей себя связывать! Да кроме того, она пока и не думает продавать усадьбу.