Город Анатоль
Шрифт:
— У Янко Стирбея очень расшатаны понятия о морали и праве. Будь осторожен! А этот молодой доктор Воссидло — это же ничтожество! Молодой человек, который крадет товары у своего отца и продает их на сторону! Какое падение нравов! А об этом дураке Михеле, об этом Ники Цукоре и о других я и говорить не хочу!
Тут Рауль вдруг переменил тон. Он заговорил тепло, снисходительно, по-братски. Атмосфера города, очевидно, не подходит для Жака, он слишком долго жил за границей, и эта работа в лесу, эта лесопилка или химический завод — кто вас там разберет, — по-видимому,
Жак воспаленными глазами смотрел в потолок и молчал. Вид у него был усталый, растерянный, даже грустный.
— Очень возможно, что я опять уеду за границу, — сказал он, немного помолчав, и голос его прозвучал как-то нерешительно и даже смиренно.
Затем Жак снова замолчал и не отрывал глаз от потолка. Куда девались его прежняя самоуверенность и резкость? Тот ли это Жак, который задорно требовал у Рауля сто тысяч крон только для того, чтобы позлить брата? Он приподнялся и сел на постели, устремив глаза в пустоту.
— Это решится в течение недели, самое большее двух, — тихо сказал он.
Рауль добродушно рассмеялся. Он победил. Опыт победил высокомерие юности.
— Ну, не принимай это так близко к сердцу. Разочарование… Мы все пережили это!
Он погладил руку Жака.
Так вот, если Жак снова хочет ехать за границу, Рауль готов помочь ему советом и делом — и даже деньгами. Такой выход был бы, пожалуй, самым лучшим для всех. Во всяком случае, так продолжаться не может, скажем откровенно. Рауль подошел наконец к главному, — до сих пор он только ходил вокруг да около, — к тому, что привело его сюда. Это была Франциска.
— Могу я говорить вполне откровенно, Жак? Люди болтают… Всем бросается в глаза, а дамы буквально возмущены… Ольга передала мне это. Может быть, это клевета, но только говорят…
Он не хочет повторять, что болтают люди. А впрочем, он скажет: открыто говорят, что у него связь с Франциской. С Франциской!
Жак скривил губы.
Всё это имеет еще и другую сторону. Ведь всему есть границы. Рауль как адвокат и нотариус и должностное лицо должен заявить, что такое поведение компрометирует перед всем городом не только Жака, но и его, Рауля. Ведь эта Франциска морально дефективная особа, патологическая лгунья, которая просто со злости отправила своего отца в тюрьму!..
— Нет, не возражай, всё это так и было! И ты, мой брат, среди бела дня показываешься с ней на улицах!
Жак слушал молча, закинув руки за голову. Но теперь он позволил себе улыбнуться.
— Может быть, этот Маниу был не так уж невинен, как ты думаешь! — бросил он.
Нет, этого Рауль не мог допустить. Рауль просто рассмеялся в ответ. Он вел процесс. Он заглянул в бездну человеческой испорченности. Рауль не может говорить об этом процессе без волнения. Тут уж ему очки не вотрешь. Он вскочил и стал расхаживать по комнате. Он неоспоримо доказал Жаку, что Маниу был невиновен, что это ясно по целому ряду причин. Медицинская экспертиза с самого начала дала вполне точное определение психики Франциски. Духовная
Да, Жак действительно смеялся, и когда он увидел, что Рауль от негодования онемел и с гневом смотрит на него, он примирительно сказал:
— Ну, не сердись, Рауль, что я рассмеялся. А может быть, Франциска вас два раза обвела вокруг пальца? В первый раз…
Но в это мгновение постучали, и в дверь просунулась всклокоченная голова Миши. Миша принес письмо. Он был весь в поту, — так быстро он бежал. Он, этот главный свидетель защиты, опора Рауля, стоял в дверях, и от него валил пар, как от лошади.
— Прости, одну секунду, Рауль! — извинился Жак и взял письмо.
Вести от Франциски и от Майера, как часто бывало. Но едва он распечатал письмо, как выражение его лица неописуемо изменилось. Рот широко открылся. Жак сперва покраснел, затем побледнел, глаза его расширились, и всё лицо приняло такое выражение, какого Рауль еще никогда в жизни не видал у него, — почти безумное.
— Что случилось, Жак? — в испуге воскликнул он.
Но Жак не отвечал: глаза у него были по-прежнему широко открыты; он спустил ноги с постели, схватил шляпу и как сумасшедший бросился из комнаты.
— Что это значит? — закричал Рауль. Он был возмущен, у всего есть границы. — Что это за манеры? — крикнул он в коридор.
Но Жака уже и след простыл.
— Бог знает, что еще натворила эта девица! — сказал Рауль и в раздражении схватил свой толстый портфель. — Да, Жаку давно пора уехать отсюда!
На следующее утро лесоторговец Яскульский принес в контору Рауля две большие новости: старый барон Стирбей умирал; Бориса телеграммой вызвали из Лондона. Это была первая новость. А вторая, которая значительно ближе касалась Рауля, это то, что в горах, в Дубовом лесу, нашли нефть.
— Как? Что? Нефть?
— Да! Они спешно созвали полсотни крестьян, которые весь день и всю ночь рыли как одержимые, чтобы накидать земляные валы. Целое озеро нефти там наверху! Нефть ручьями бежит по лесу.
Нос у Рауля стал белый как мел.
— А ты, его брат, конечно, ничего не знаешь? — злорадно воскликнул Яскульский.
У Яскульского не было ни малейшего такта.
— Может быть, у меня были причины… — промямлил Рауль.
— Нет, нет, не ври! Еще третьего дня ты жаловался на своего братца. Сколько денег можно было заработать! Лесопильный завод!.. Здорово он всех нас провел за нос!
Как только Яскульский ушел, Рауль бросился в «Траян». Но Ксавер сказал ему, что господин Грегор рано утром уехал в Берлин.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
I
В восемь часов утра ландо Стирбеев проехало через город по направлению к станции. В третьем часу экипаж вернулся. В нем сидел Борис, полузакрыв глаза, не проявляя ни малейшего участия к окружающему, холодный и бледный. И весь город знал теперь, что старый барон при смерти.