Город Анатоль

Келлерман Бернгард

XXXIV

Да, сегодня Гершун поедет на четверке! Какие красивые гривки у всех этих маленьких лошадок! Такие нежные, в мелких кудряшках, точно из шелка.

— Ай какие хорошие, дай-ка пощупать! Не бойся, я тебя не защекочу!

А какие легкие, тонкие платьица и чулочки! Все одеты точно летом в большую жару. Гершуну очень хотелось узнать, что у них надето под этими легкими платьицами. Но как только он протягивал руку, они хлопали его по пальцам и дергали за усы. И как от них всех хорошо пахнет: точно дорогое мыло!

А когда он пытался ухватить которую-нибудь, то в руках ничего не оставалось, такие все они были увертливые. Гершуну здесь очень нравилось, с этими четырьмя ангелочками. У них у

всех были большие глаза с лучистыми ресницами и маленькие красные ротики. И они всё время смеялись. Гершун от радости запел. Девушки захлопали в ладоши. Тогда Гершун встал и спел песню «О верной лошадке». Это была жалостливая песенка, и Гершун закрыл глаза. Да, лошадушка тужила, потому что видела, как возлюбленная хозяина обманывала его. Когда же она увидела, что хозяин ее плачет, она легла, ничего больше не ела и померла.

А теперь им, должно быть, снова захотелось выпить? Ну да, так и есть. Гершун опять налил полные рюмки и чокнулся со всеми. Ну что за милашки! А когда он вспоминал о ведьме с кнутовищем в руке, ох!.. И Гершун рассказал девушкам, что на его свадьбе вся деревня — это было в горах — палила из ружей и над деревней долго стоял запах пороха, точно после сражения. А что с этого толку?

— Вот выпил я рюмочку, милые детки, — говорил Гершун. — Ведь я продал землю и всю усадьбу. Так вот, выпил я это с Яскульским, ну, понятно, был немного под мухой и пошел домой. Двадцать лет я женат, и никогда еще не был пьян. Как-то раз купил я лошадь гнедую у Яна из Комбеза. Так она перед каждым трактиром останавливалась, и ни с места. Приходилось мне вставать и входить в трактир, а затем опять выходить, тогда она шла дальше. Но пить я ничего не пил. Ну а сегодня прихожу я домой, песенку пою, и вдруг — что вы думаете? — трах, трах! Старая ведьма набросилась на меня с кнутовищем. Ну что это, справедливо, спрашиваю я вас, голубки мои?

«Голубки» нашли это несправедливым, но что поделаешь, все жены такие. И «голубка» с зелеными волосами и серебряными кудряшками сказала, что она всегда боялась жен. Один раз она получила пощечину от одной дамы — подумайте только! Дело было в Вене, она сидела в баре с приличным кавалером, и когда они чокнулись, вдруг вошла дама, — она была очень взволнована и — раз-раз — влепила ей пощечину, а затем и кавалеру. С тех пор она и слышать ничего не хочет о дамах.

— А вот тут еще перышко, — сказала одна из блондинок и сняла с рукава Гершуна куриное перышко. — Мы воткнем это перышко в горшок от цветов, может быть, из него вырастет страусовое перо?

Все засмеялись. Они болтали такие глупости, что Гершун ничего не понимал. А теперь Гершун покажет девушкам, как надо танцевать.

— Эй ты, Ксавер! Положи-ка что-нибудь веселенькое в твою машину!

И Гершун пустился в пляс. Он заложил за голову сперва правую руку, затем левую, повертелся немного на месте, дерзко посмотрел вокруг. А затем вдруг всё тело у него пришло в движение. Он так долбил каблуками об пол, что весь дом дрожал, выбрасывал в воздух то одну, то другую ногу. Вот это танец! Девушки ахали от изумления. Но тут Гершуну опять захотелось промочить горло. Теперь только он начнет пить по-настоящему! Ему стало жарко, и он вытирал пот с лица. Да, никто из парней не мог так сплясать, как он, истинная правда! В деревне тоже была одна «голубка», ах, какая она была! «Не сыщешь девушки нигде милей моей голубки». Она была дочерью мельника и строила Гершуну глазки, потому что он плясал лучше всех. А на свадьбе вся деревня стреляла, и так пахло порохом!.. Тут Гершун начал свою историю сначала.

Ксавер принес еще вина. И девушки снова пили. Просто невероятно, сколько они могли выпить. А эта черненькая, что так смешно говорила, уже шаталась и села Гершуну на колено. Она что-то пела ему в ухо на своем смешном языке, и от ее пения ему было щекотно. А зеленая с серебряными локонами уселась на другое колено, а еще одна сидела на столе перед Гершуном, а последняя

сидела у него на шее. Ну, Гершун теперь хорошо устроился. Ах, какие же они все славные, какие милашки! Каждая из них получит от него по тысяче крон.

— Тысячу крон? — кричали девушки. — Это правда?

— Если Гершун что-нибудь сказал, то уж так тому и быть.

Они принялись наливать Гершуну вино. Иной раз проливали и мимо, да это не беда. Затем пришла очередь Гершуна, и он наливал вино куколкам прямо в горло. Они пищали от удовольствия, а их красивые платьица все стали мокрыми от вина. И все куколки болтали такой вздор и так смеялись над каждым пустяком, что прямо умора. А когда они не болтали, то целовали Гершуна. Один поцелуй в левую щеку, один в правую, один в лысину, а та, что сидела на столе, подкручивала ему усы, и Гершун смеялся. Всё ему нравилось. Здесь чудесно. Он каждый день будет приходить сюда. От этих четырех крошек шел такой жар, точно от печки. Щеки их пылали, руки тоже. И в конце концов... Гершун ведь тоже не каменный! Нет, этого о нем нельзя сказать. Гершун прижал к себе маленькую с зелеными волосами и серебряными локонами. Но она взвизгнула, запищала и ускользнула от него. И тут все девицы совсем расшалились и с визгом забегали по комнате. Гершун за ними. В конце концов он сцапал черненькую и понес ее на диван, — кричи себе сколько влезет! Это был номер первый. А затем он схватил блондинку, и это был номер второй. Крики не помогли. Пришла очередь номера третьего, а затем — и другой блондинки; это был номер четвертый. Она была так пьяна, что и кричать не могла.

Вот вам и Гершун! Такого с девушками еще ни разу не случалось, а ведь они видали виды!

Теперь Гершун опять проголодался, и опять его томила жажда. Ксавер долго еще таскал им вина и закуски. Уже никто из них не понимал, что говорит, но все продолжали что-то болтать и смеяться. Наконец Гершун сказал, что теперь он пойдет домой и отлупит кнутовищем свою старуху. Но всё-таки он еще немного побудет с ними. Куда ему спешить? Его ведьма не убежит от него. И он выпил еще рюмочку. Однако, когда он поднял бутылку, чтобы налить «куколкам», он вдруг рухнул на пол, как колода, и растянулся пластом, сам господь бог не мог бы теперь разбудить его. За окнами уже ярко светило солнце. Когда Ксавер под вечер просунул голову в дверь, он увидел, что Гершун лежит на диване и спит. Но какой вид был у комнаты, боже мой! Точно каюта пассажира, заболевшего морской болезнью во время бурного плавания. Прежде всего нужно было позвать уборщицу. Тут Гершун открыл один глаз и сказал, что умирает.

— Ксавер, — прошептал он, — пошли скорей за доктором, я умираю!

Пришел доктор Воссидло, что-то влил в рот Гершуну, а затем его всего вымыли ледяной водой, и Гершун возвратился к жизни. Ему подали куриный бульон, он выпил рюмку токайского и рюмку водки. Теперь Гершун совсем очухался.

— Где мои деньги? — спросил он.

Ксавер принес конверт, Гершун сосчитал. В конверте было только восемнадцать бумажек. Две бумажки по тысяче крон были истрачены ночью. «Так что ж я, две тысячи извел?» Гершун торговался, уговаривал, грозил. В конце концов Ксавер отдал ему еще одну бумажку. Доктор Воссидло тоже потребовал двадцать крон, но Гершун не дал больше ни гроша, — пусть уплатит Ксавер. Гершун встал и попробовал ходить. Он хотел отправиться на вокзал. Дамам, четырем славным куколкам, он велел передать поклоны.

— И ты, пожалуйста, дай им денег, Ксавер! — сказал он.

Доктор Воссидло посоветовал ему купить несколько автомобилей и поставить свое извозное заведение на современную ногу. Но Гершуну всё это не подходило.

— Я уже кое-что придумал; кое-что такое, для чего нужна труба!

И он распрощался.

XXXV

Госпожа Ипсиланти настолько поправилась, что могла теперь пуститься в путь. Чемоданы были запакованы и привязаны к автомобилю. Янко сам повез дам в Комбез.