Город Бездны

Рейнольдс Аластер

– Я говорил ему, что будет лучше для всех, если вы останетесь в Доме Рептилий.

Я расстегнул длинную молнию. Роль прихожей играл крошечный воздушный шлюз – благодаря ему палатка не съеживается всякий раз, когда кто-то входит или выходит. Мы установили временные жилища треугольником, соединив их короткими герметичными коридорами. Генератор, наполнявший палатки воздухом и придававший им форму, был невелик и работал бесшумно.

– Вы полагаете, что это подходящее место для женщины, Таннер? – спросила Гитта, шагнув внутрь. – Если не ошибаюсь, подобные устройства вышли из употребления еще

до старта Флотилии.

– Нет, что вы… – пробормотал я, стараясь, чтобы тон не казался извиняющимся. – Вовсе я так не думаю.

Я хотел застегнуть наружную дверь, чтобы Гитта могла войти в палатку без сопровождения. Но она подняла руку, не позволив мне коснуться молнии.

– Хорошо, а что вы думаете?

– Думаю, здесь произойдет нечто не слишком приятное.

– Вы имеете в виду засаду? Забавно, а я бы никогда не догадалась.

Я почувствовал себя идиотом:

– Гитта, поймите, вы не все знаете о Кагуэлле. Да и обо мне тоже, раз уж на то пошло. Думаю, скоро вы поймете, за какое дело мы взялись.

– Для чего вы мне это говорите?

– Наверное, просто для того, чтобы вы были к этому готовы. Полагаю, так будет лучше. – Я оглянулся на джунгли, в которых исчез ее муж. – Гитта, мне нужно заняться другими палатками.

– Да, конечно… – Ее голос звучал как-то странно.

Она пристально смотрела на меня. Возможно, дело было лишь в игре света и тени, но в ту минуту ее лицо показалось мне сверхъестественно прекрасным, словно портрет кисти Гогена. Наверное, именно тогда я полностью осознал, что готов предать Кагуэллу. Эта мысль постоянно была рядом, но понадобился миг обжигающей красоты, чтобы высветить ее. Интересно, принял бы я такое решение, если бы тени упали на ее лицо чуть иначе?

– Таннер, вы знаете, что ошибаетесь?

– По поводу чего?

– Я знаю о Кагуэлле гораздо больше, чем вам кажется. Гораздо больше, чем кажется кому-либо. Я знаю, что он жестокий человек, и знаю, что он делал плохие дела. Плохие – не то слово. Ужасные.

– Вот так сюрприз!

– Нет. Что бы вы ни сказали, я не удивлюсь. Я говорю не о мелких злодействах, совершенных с тех пор, как вы с ним познакомились. Они едва ли стоят внимания в сравнении с тем, что Кагуэлла творил прежде. Но если вам не известно прошлое этого человека, значит вы не знаете его по-настоящему.

– Если он настолько плох, то почему вы до сих пор с ним?

– Потому что сейчас он не то чудовище, каким был раньше.

Между деревьями мелькнула голубоватая вспышка, это выстрелило лазерное ружье. Потом в чаще затрещало – что-то упало на землю. Наверное, Кагуэлла шел вперед, пока ему не попалась добыча – по-видимому, небольшая змея.

– Гитта, говорят, горбатого могила исправит.

– Неправильно говорят, Таннер. Плохими людьми нас делают наши поступки, и ничто иное – ни наши намерения, ни чувства. Но что такое несколько давних дурных поступков в сравнении с целой жизнью, особенно с той жизнью, которую мы можем вести теперь?

– Это справедливо лишь для немногих из нас, – возразил я.

– Кагуэлла старше, чем вы думаете, Таннер. И настоящие преступления он совершал давным-давно, когда был совсем молод. То, что я с ним, по большому счету результат его деяний.

Гитта помолчала,

глядя на деревья. Я хотел попросить, чтобы она пояснила свою мысль, но не успел.

– Человек, которого я встретила, не был чудовищем. Он был жесток, склонен к насилию, опасен, но вместе с тем обладал способностью дарить любовь и принимать ее от другого человека. Он видел красоту вещей, видел зло в людях. Он не был тем, кого я рассчитывала найти. Но он оказался лучше. Не идеалом, по большому счету, но и не монстром. Я поняла, что не могу возненавидеть его с той легкостью, на которую надеялась.

– Вы надеялись возненавидеть его?

– Не только. Я надеялась убить его или передать в руки правосудия. Вместо этого…

Гитта помедлила. В джунглях снова полыхнуло и протрещал выстрел, знаменуя гибель какой-то твари.

– Я задала себе вопрос, который не приходил мне в голову раньше. Как долго нужно жить добродетельно, прежде чем сумма твоих добрых дел перевесит причиненное тобой зло? Способен ли человек просуществовать так долго?

– Не знаю, – искренне ответил я. – Допустим, Кагуэлла сейчас лучше, чем был когда-то. Но разве можно назвать его образцовым гражданином? Если вы считаете его нынешнюю жизнь добродетельной, то меня ужасает мысль о том, каким он был раньше.

– Вполне резонно, – сказала Гитта. – И не думаю, что вы смиритесь с этой мыслью.

Я пожелал ей спокойной ночи и отправился ставить палатки.

Глава 20

Поздним утром, пока остальные разбирали лагерь, мы впятером двинулись назад по дороге, к тому месту, где видели дерево гамадриад. Оттуда оставалось пройти неудобным, но коротким путем через заросли до широченного комля. Я шел первым, широкими взмахами моноволоконной косы расчищая проход в зарослях.

– Оно еще больше, чем казалось с тропы, – сказал Кагуэлла. В то утро он улыбался, лицо раскраснелось – причиной воодушевления были развешенные на опушке туши. – Как по-вашему, сколько ему лет?

– Больше, чем нашим колониям, – отозвался Дитерлинг. – Думаю, лет четыреста. Если хотите узнать точнее, придется его срубить.

Он прошелся вокруг дерева, легонько постукивая по коре костяшками пальцев.

С нами были Гитта и Родригес. Они смотрели на вершину дерева, запрокинув голову и щурясь от ярких лучей солнца, которые просачивались сквозь завесу джунглей.

– Оно мне не нравится, – заметила Гитта. – А вдруг сюда…

Казалось, Дитерлинг не мог услышать ее, но ответил прежде, чем она договорила:

– Шансы на то, что сюда приползет другая змея, чертовски малы. Тем более что слияние прошло совсем недавно.

– Ты уверен? – с сомнением спросил Кагуэлла.

– Можете проверить сами.

Дитерлинг наполовину обошел дерево, и мы с трудом пробрались к нему сквозь заросли.

В сказочные довоенные годы дерево гамадриад было мечтой первых исследователей. Они ураганом носились по этой части Полуострова, и дивились чудесам нового мира, и верили, что все это будет изучено самым тщательным образом. Словно дети, которые торопливо срывают бумагу с подарка, чтобы, едва взглянув на содержимое, схватить очередной сверток. Вокруг было слишком уж много непознанного.