Город богов
Шрифт:
Колдун качнул головой. Ему не нравилось то состояние, в которое погрузились молодые караванщики. От него веяло стремлением к смерти. Хотя… Чего еще можно было ожидать после всего, что им пришлось пережить?
Шамаш вспомнил слова высших: "Отчаявшаяся душа…"
Эти слова лишали всякой надежды… Ему ли было не знать, что с высшими не поспоришь. Они всегда найдут способ настоять на своем, ослепив, отняв время, связав по рукам и ногам… И все же… Должно ведь быть что-то… Не могут же Они не оставить никакого пути вперед, ведь если так, нет смысла жить, незачем бороться, не во что верить…
Он не заметил, как к нему осторожно подошла
Взглянув в ту сторону, куда, не отрываясь, смотрел бог солнца, она не смогла сдержать тяжелого вздоха. Ее глаза подернулись еще большей печалью, хотя всего лишь миг назад ей казалось, что боль достигла своего апогея и сильнее быть просто не может. Она ошиблась, когда чувства не имеют предела, словно пространство и время. Они меняются, перетекая из одного в другое, усиливаются или ослабевают, не зная при этом ни меры, ни границ.
Нинти тихо проговорила:
— С ним все будет в порядке, но вот она… — богиня врачевания безнадежно качнула головой.
Колдун молчал, не спуская печального взгляда с Сати. В его глазах были жалость и грусть, даже скорбь, которые усиливались осознанием того, что единственное, чем он мог помочь девочке, пытаясь облегчить ее боль, это забрать память. Но и в этом случае ей уже никогда не стать прежней… Что бы он ни сделал, ей никогда не стать вновь самой собой…
— Шамаш… — наконец, осмелилась заговорить с ним Нинти.
— Что, девочка? — колдун повернулся к ней. Его полные тихого тепла глаза задумчиво взглянули на собеседницу, но в них не было ни узнавания, ни любопытствующего интереса, лишь усталое ожидание.
— Я… — богиня растерялась.
Нинти не знала, что ей делать, как быть. Она пришла просить его о помощи, но не могла вымолвить ни слова…
— Нет, ничего, — качнув головой, проговорила она, мысленно повторяя: "Не сейчас. Только не сейчас…"
К ним подошел Евсей, бросил быстрый взгляд на богиню. Он полагал, что прошло достаточно времени, чтобы небожители обо всем договорились, и ему казалась непонятной эта беспомощная боль в глазах Нинти.
"Неужели Шамаш отказался ей помочь? — мелькнуло у него в голове. — Странно… — Конечно, человеку не понять бессмертного и, все же, за то время, что бог солнца шел с караваном, Евсей успел узнать некоторые Его черты. — Он не оставил бы в беде того, кому мог помочь. Видно, этому городу действительно суждено умереть и никто не может изменить этого, даже Он…"
— Как ты? — прервал его размышления голос повелителя небес.
— Нормально, — осторожно проговорил Евсей. В его голосе была тень сомнения, когда он не был до конца уверен, что это так… В сущности, в этот миг он был готов поставить под сомнение все, что угодно: твердость земли и прозрачность воздуха, жар солнца и холод снега, — все, за исключением незыблемой веры в своего бога.
После всего увиденного, он никак не мог прийти в себя. Перед его глазами вновь и вновь проносились образы, не желая пропадать в черных глубинах памяти, губы в который уж раз беззвучно шептали отзвучавшие слова, не отпускающие душу, продолжая повторяться в ней вновь и вновь ней. — Ничего, я… — он вдруг понял, что с ним случилось: — я приду в себя. Как только запишу все увиденное, — летописец, он не мог расстаться с минувшим до тех пор, пока не даст ему иную жизнь — вечность легенд. — Мне будет трудно передать словами величие того, свидетелем чему мне выпало стать. Это было… — его глаза вспыхнули восторгом и гордостью, однако тотчас
— Действительно, Шамаш, — наконец, справившись со своими чувствами достаточно, чтобы вновь обрести дар речи, не важно, что ее голос дрожал как хрупкий лист на яростном ветру, промолвила Нинти. — Позволь мне…
— Ты действительно хочешь помочь? — взглянув на нее, спросил колдун.
— Ну конечно! — богиня врачевания уже была готова броситься к нему, коснуться своей целебной силой, но печальный взгляд Шамаша остановил ее.
— Ноги — это ерунда, — поморщившись, он поднялся с камня, на котором сидел, повернулся в сторону молодых караванщиков. — Вот кто меня действительно беспокоит. Эти дети. Они никак не могут освободиться от оков беды, по-прежнему находясь в плену. Не важно, что темница давно разрушена, а мучитель ушел, когда самый беспощадный и злой тюремщик — их память…
Взглянув на подростков, Евсей качнул головой. Если Ри держался ничего, то Сати… Вздохнув, он поджал губы, мысленно призывая проклятия на голову Губителя, сотворившего с девочкой нечто столь ужасное, что та перестала быть самой собой… "Великие боги, да она уже и не человек вовсе, а лишь тень, — боль пронзила его душу, когда в голову пришла эта мысль. — Что с ней? Как ей помочь? Что я скажу ее родителям, как объясню…?" — он затряс головой, прогоняя все эти вопросы, понимая, что не в силах найти ни на один ответ.
— В ней нет ничего, кроме скорби… — Шамаш медленно, сильно хромая, подошел к Сати, взял ее, ставшую безвольной рабыней, за подбородок, поднял голову, чтобы заглянуть в лицо…
В глазах караванщицы была пустота и отрешенность. Прикосновение пальцев, соединявших в себе стихии холода и пламени, не прошло дрожью по ее членам, будто тело окаменело, до срока расставшись со всеми чувствами, которые и есть жизнь.
— Да, — кивнул Евсей, вдруг с удивительной ясностью всем своим существом осознавший это. — Губитель порвал нити, связывавшие ее с судьбами родителей. Своей же дорог она не отыскала… — он искал возможность ей хоть чем-то помочь, но что он мог? "Обряд! — озарением вспыхнуло у него в голове. — Нужно провести обряд испытания прямо сейчас!"
Караванщик задумался. Прикидывая то и это, выискивая слова, сомневаясь возможно ли вообще хотя бы заикнуться о чем-то подобном в присутствии богов, не то что попытаться воплотить в действительность, он вновь взглянул на Сати.
"Обряд помог бы девочке найти новый путь… И ведь, в сущности, до ее совершеннолетия осталось всего ничего, только несколько месяцев… — надежда была столь ясна и близка, что, казалось, сделай шаг — и сбудется все лучшее ожидания. Караванщик бросил быстрый взгляд на повелителя небес, стоявшего возле Сати, не спуская с нее глаз. И, видя в них не только сочувствие, но и стремление помочь, он укрепился в вере в то, что задуманное им осуществимо, ведь для бога нет ничего невозможного. Оставалось лишь одно, что не позволяло караванщику высказать вслух свои мысли: — Вот только… Сможет ли Сати преодолеть испытание теперь, когда в ее душе столько боли и смятения, оставшихся памятью о том, что ей пришлось пережить?"