Город "Ё"

Шульпяков Глеб Юрьевич

К мученичеству и смерти в Иране, как и вообще у шиитов, свое отношение — как и положено в системе, чья философия строится на родовых связях, когда с потерей физического лица теряется понятие, явление. Это было видно по празднику имама Хусейна. Другой общеизвестный факт — что во время войны с Ираком подростки выходили на минные поля и разминировали их таким вот страшным образом. Никто их насильно туда не гнал, я хочу сказать. Вряд ли стимулом к подвигу служили загробные райские кущи. Скорее всего, дело тут в «семейственности» страны, ее родственном, кровном коллективизме. Когда младший рвется быть полезным; мечтает заслужить полноправное членство

в семье, пусть и посмертное.

Вообще, чем дальше, тем сложнее понять, почувствовать: сколько в том, что я вижу, искренней, то есть наивной и детской веры? В моментальное попадание в рай, например? (сильно сомневаюсь). Сколько психофизики, создания-снятия невроза? (есть такое дело). Сколько ритуала? (в большом количестве). Сколько «собственной гордости»? (все-таки на счету Ирана несколько великих империй плюс классика литературы). Самое удивительное, что в иранском исламе разделить эти вещи вообще невозможно. Это «комплексный обед». Ритуал «заложен» в быт, выткан в нем, прошит — как рисунок на килиме. Религия вписана в повседневность, воплощена на ощупь, вкус и цвет. Без нее — буквально — «ни пожрать, ни потрахаться». Как, собственно, в религиозных системах, организующих реальность, и должно быть.

Глядя на то, насколько религия эффективно и — в рамках данного общества — позитивно организует реальность, смешно и грустно думать о нашем «религиозном возрождении». Которого нет и не было, несмотря на многолюдные «стояния» на Рождество и Пасху.

Форма досуга — есть.

А возрождения — нет, не наблюдается.

Тегеран

После праздников затишье — если тишина здесь вообще возможна. Город «облысел», поснимали со стен черно-зеленые флаги и транспаранты. Я выхожу на улицу и с удивлением обнаруживаю горы. Тегеран окружают снежные склоны, в конце бульвара белая вершина, совсем близко. Кто бывал в Алма-Ате, знает.

Город лежит на плоскости, которая идет в гору — как стол, приподнятый с одного края. Чем выше, тем чище воздух. Больше неба и солнца. В верхней части города есть несколько парков. В одном из них — Парк-и-Палех — я пристраиваюсь на лавке, подсматривать за местными.

Через дорогу университет, молодежи много. Сидят парочками, держатся за руки. Чай из пластиковых стаканчиков (все-таки холодно). Самая обычная картина, если не считать хиджаба на девушках. Но на платки в Иране перестаешь обращать внимание довольно быстро. Точно так же, как в Израиле — на молодых людей с винтовками.

Повседневность, ничего интересного.

Сидя в парке, я вспоминаю реакцию знакомых на мое решение ехать. От восклицаний: «Это опасно!» до: «Как вам не стыдно, когда Израиль».

И мысленно отвечаю, по пунктам.

Иран — самая спокойная, безопасная из мусульманских стран, что мне приходилось видеть. Ни подло обманывать (как в Турции) — ни притворно заискивать (и тоже обманывать, как в Марокко) здесь не будут. Иранцы обладают удивительной душевной цельностью. Неким внутренним самосогласием. И как следствие — невысокомерным достоинством. Ислам, примененный в чистом, тотальном виде, ни заискивания, ни воровства не предполагает. Это качества стран «недоисламских». Развращенных плохими колонизаторами (французами) — или вестернизацей. Ни того, ни другого — в большом, фатальном объеме — в Иране не случилось. Поэтому, когда я прошу водителя защелкнуть двери, он искренне не понимает.

— Там у меня фотоаппарат, хороший.

— Ну и что?

Теперь

что касается визита в «страну — спонсора терроризма». Отвратительно слышать эти слова в стране, которая десять лет терроризирует собственных граждан, методично культивируя подлых и выживая лучших, уничтожая их историю и культуру. В новую Советскую Россию по этой логике въезжать нельзя ни при каких условиях.

Вообще, чем больше наблюдаешь Иран, тем чаще ловишь себя на ощущении, что перед тобой — если ничего не менять — вариант собственного будущего. Схема жизни, к которой страна приближается. Внешняя изоляция и внутренний коллективизм, иранский вариант. Просто в случае с Ираном схема наполнена религиозным смыслом, его практикой, внутри которых ситуация изоляции и коллективизма, возможно, не только приемлема — чаема. А в нашем — политической демагогией и глубоким общественным цинизмом как следствие.

Понятие, лежащее в основе западной модели общества, есть понятие «другого». Его границ и возможностей, свобод и обязанностей. В Иране такого понятия нет, поскольку схема жизни в этой стране целиком реализована через религию, ее ритуал и философию — глубочайшую, прошу заметить, тончайшую. Сплачивающую страну в семейство, где нет чужих стариков и детей-сирот. И где понятие «другого» просто не предусмотрено. Но это их модель общества. Их вариант организации хаоса а реальность. В систему, пригодную для жизни. Эта система не хуже и не лучше остальных «пригодных» систем, если судить о ней по ее законам, то есть с точки зрения Корана.

Она «другая».

Город «Ё»

Ульяновск стоит на взгорье между великой Волгой и укромной Свиягой. Расстояние между реками — пять остановок на трамвае, но текут они — парадокс — в разные стороны. Ниже по течению Свияга впадает в Волгу и (опять парадокс) возвращается в Ульяновск — правда, уже в качестве великой русской реки. Так пешка становится королевой.

Оба потока образуют внутри города тихий омут. Эту тихушность, недвижность симбирской жизни лучше остальных выразил Иван Гончаров в «Обрыве». Писатель, родом из Симбирска, списал его с тутошних оврагов, и даже родословная его «обломовщины» — тоже отсюда, из этих сонных лощин и заводей.

Любимое место городских шатаний, гуляний — «эспланада». Это часть гигантского мемориала, под которым к юбилею Ленина в 70-м исчезли кварталы знаменитой симбирской набережной. Таков был второй удар. Первый, когда в Ульяновске разом уничтожили все культовые сооружения, нанесли до войны. В результате чего полностью утратился высотный, парадный силуэт города.

Архитектура мемориала сама по себе вполне эффектна, поскольку явно «перепёрта» советскими проектировщиками с работ Корбюзье, и неплохо «перепёрта», кстати. Единственное, что её портит сегодня, — это облупленность, поскольку старение материла «убивает» подобную архитектуру в первую очередь.

На волжских откосах местный бизнес лепит горнолыжные спуски, хотя строить здесь нельзя из-за оползней, вечной симбирской проблемы. Спуски начинаются прямо от мемориала, встал и поехал. Собственно, Ульяновск — это единственное из виданных мною мест, где на горных лыжах можно съехать в самом центре города.

По аллеям «эспланады» гуляют стройные загорелые девицы. Их количество в городе ошеломляет; кажется, что попал не в провинциальный городок, а на модный морской пляж, настолько расслабленное, отпускное выражение лиц (и ног) у девушек.