Город "Ё"

Шульпяков Глеб Юрьевич

Глядя на полых людей, висящих на веревке, я вспомнил роман писателя Исигуро. Честно говоря, не помню, как он назывался. Роман этого японца был про потерянные вещи. Что все они — забытые, исчезнувшие (но не уничтоженные, не украденные) — не пропали и хранятся на английском острове в большом ангаре, в пронумерованных картонных коробках (японец писал, говорю же). То есть в целом роман был про клонирование или что-то в этом роде — про выемки парных органов. А мне запомнился ход с вещами. С ангаром, где лежит кассета с какой-то песенкой. Ее, эту кассету, героине надо обязательно найти и прослушать. Связано у нее что-то важное с этой музыкой. Любовная история, конечно — что еще может быть важного?

На горной

дороге я вдруг почувствовал себя в романе этого безумного Исигуро. Как будто тоже ищу какую-то кассету. А потом, на следующем повороте, понял, в чем дело. Ведь наше сознание и память тоже устроены спирально — как серпантин, по которому мы ехали. И ведет этот серпантин туда, где все наши потери сложены в коробочках, пронумерованы. Просто мы до поры до времени в этот отсек не заглядываем. Не знаем. Пока после очередной выемки (что такое жизнь человека, как не череда выемок?) — после очередного круга на серпантине не наткнемся. Пока потеря не отыщется (а она обязательно отыщется). Вот и я — ловил себя на мысли, что ищу на веревках свои вещи. Тот самый, синий с белыми полосками, комбинезон, который на меня напяливали перед лыжами. Любимый малахай, серую военную шапку — муж маминой приятельницы получил майора, и его капитанские цацки достались мне. И шубу сестры. Мода на них прошла быстро, и ее, голубую с искрой, перешили на меня. Участь младшего брата! Вот ведь странное дело… Ради этого, наверное, мы и путешествуем.

День девятый, Дхармасала

Индийские Гималаи — буддийская, тибетская земля. С тех пор как китайцы оттяпали Тибет, Индия безоговорочно принимает беженцев, вот уже полвека. Нарезая под монастыри лучшие земли — здесь, поближе к их утраченной родине.

Монастырей много, и все они новые, новодельные. Хотя часто копируют по форме древние. Столицей этого фантазийного, эфемерного, изгнанного Тибета — Тибета по эту сторону Гималаев — считается городок Дхармасала. Здесь живет тибетское правительство в изгнании, собрано крупнейшее хранилище книг и манускриптов по ритуалу и философии буддизма (ведь главное в тибетском буддизме — это преемственность, безоговорочное следование ритуалу).

В этом городе находится и резиденция Далай-ламы.

Есть две Дхармасалы, верхняя и нижняя. Расстояние между ними — полчаса по серпантину с видами на снежные пики с одной стороны — и бескрайнюю туманную равнину с другой. Идеальное выражение буддийской практики, в которой ослепительные ледяные вершины духа достижимы через монотонное, равнинное усердие воли и разума.

Далай-лама бывает в городе нечасто и без огласки — чтобы не создавать ажиотажа в крошечном, с люльку маляра, городе. Однако народ все равно подтягивается сюда со всего мира, индуистского и христианского, мусульманского. Поскольку в любом из этих миров есть тысячи приверженцев именно тибетского, школы Гелуг, буддизма.

Толпа в Дхармасале пестрая, разношерстная. Полно лавок с тряпками и амулетами, которые по вечерам, подсвеченные фонариками, производят галлюциногенное впечатление. При покупке трубочки в такой лавочке владелец может запросто предложить «содержимое» — хотя официально наркотики запрещены, конечно же. В пересчете на рубли грамм «afghani cream» достается практически даром.

Рестораны и кафе, разумеется, тоже имеются — по большей части тибетские, то есть чистые и аккуратные, чистоплотные. Гостиницы — от гестхаусов, где можно переночевать за три копейки вповалку, до вполне сносных. С окнами во всю стену и видом, от которого по утрам, когда отдернешь занавеску, душит крик восторга или рыданий, не знаю.

Городок этот мне все больше нравится, и я решаю пожить здесь дня два-три. Это вообще мой синдром последних лет, симптом. С тех пор как не стало Москвы — как вслед за городом «слили» театр, кино и литературу, вообще всё

слили, — многие места на земле кажутся мне более пригодными для жилья. Во многих из них я ловлю себя на мысли, что готов остаться. Фантазия, конечно, химера. Но мысль, мысль…

Плюс мне по душе сновидческая, неправильная логика этого города (ну что это за город, три улицы!). От центральной площади размером с большую прихожую или посудную лавку расходятся эти три улицы. Три щели, забитые всеми сокровищами индийской бижутерии. Однако идут они не параллельно друг другу (как тебе сперва кажется), а расходятся веером (о чем ты не подозреваешь). Пока в одной расселине между лачугами не видишь пустоту, пропасть. И что соседняя улица давно ушла по хребту горы, до которой не дотянешься. Не запрыгнешь.

Улицы разошлись, между ними пропасть. Что делать? Особенно если возвращаться — «плохая примета»? Метафора жизни, между прочим. Вот поэтому этот город мне и нравится.

Ну и, во-вторых, мне давно уже, со времен первых наездов в Лаос, Таиланд и Камбоджу, по душе эта клокастая евротолпа (моя знакомая русская англичанка называет таких людей pixies-hippies). Дело в том, что я уверен — все эти люди, молодые и не очень, с косицами до лопаток, в пестрых шалях и сари, загоревшие под бронзу и выгоревшие до белизны, с младенцами в заплечных рюкзаках, с прозрачными от голода и гашиша глазами — все они, как и я, фантазеры. Мечтатели. Живут, подобно мне, иллюзиями. Химерами. В вымышленных, надуманных мирах. Поэтому их тянет сюда, в страну вымышленного, ненастоящего Тибета. В страну в изгнании. В место силы буддизма, с которым их ничто, кроме желания иной, чем дома, жизни, не связывает. Не про них он, конечно, этот буддизм. С его повседневной, рутинной практикой мантр и сутр — на языке оригинала, без знания которого подходить к буддизму вообще не стоит. С его сосредоточенным умозрением собственного сознания — и изнурительного быта, поскольку монастырь — это колхоз, который надо тянуть собственными силами каждый день, каждую минуту. С его парадоксальным ходом мысли — на пути к освобождению от мысли как таковой.

Но химера!

Призрак свободы желаннее, чем свобода, и тут эти люди мне близки — тоже. Поскольку любая написанная тобой вещь — это холм, сопка. На которую ты залезаешь только за тем, чтобы обнаружить: за этой сопкой открывается еще одна, повыше и покрасивее. И так, подозреваю, до бесконечности.

Правда, с каждым восхождением вид за спиной становится все более ярким.

Все более масштабным.

Но это — единственный бонус в нашей истории.

Пушечная масса

Джерси, самый крупный из Нормандских островов, можно объехать за час настолько он мал. В хорошую погоду отсюда видно Францию, настолько она близко. Но говорят на Джерси по-английски, ведь остров находится под юрисдикцией Великобритании.

Англофобы произносят имя главного островного города на французский манер «Сен-Элье». Остальные постояльцы Джерси — кучка миллионеров плюс армия горничных из Восточной Европы, а также любители серфинга, которые десантируются по выходным — называют главный город острова по-английски: «Сент-Хелиер».

Иные усматривают французскую тонкость в соусах островной кухни, да. А также нормандские элементы в архитектуре. Но Джерси настолько мал, а его архитектура настолько ничтожна, что совершенно не важно, чего тут больше, Англии или Франции. Поскольку больше всего на этом острове — Германии.

На Джерси предсказуемый, солнечный климат. Затравленных погодой англичан это привлекает в первую очередь. Но, вопреки прогнозам, сегодня на острове туман и дождь, брызгающий на поля для гольфа с чисто английской брезгливостью. А под окнами гостиницы каменистая равнина библейского облика — а не морская панорама, как было обещано.